Владимир Набоков «Я помню в плюшевой оправе...»

Я помню в плюшевой оправе
дагерротипную мечту
и очи в северной дубраве,
и губы в громовом порту.
Но ты... Прямой и тонкой тенью,
как бы ступая по стеклу,
внимая призрачному пенью,
вникая пристально во мглу,
- во мглу, где под железным клёном
я ждал, где, завернув с угла,
сквозные янтари со стоном
текли в сырые зеркала -
безгласно в эту мглу вошла ты,
и всё, что скучно стыло встарь,
всё сказкой стало: клён зубчатый,
геометрический фонарь...

Ты... Платье чёрное мне снится,
во взгляде сдержанный огонь,
мне тихо на рукав ложится
продолговатая ладонь.
И вдруг, улыбкою нежданной
блеснув, указываешь мне:
клин теневой, провал обманный
на бледной, на косой стене.
Да, правда: город угловатый
играет жизнью колдовской
с тех пор, как в улицу вошла ты
своей стеклянною стопой.
И в этом мире небывалом
теней и света мы одни.

Вчера нам снились за каналом
венецианские огни.
И Гофман из зеркальной двери
вдруг вышел и в плаще прошёл,
а под скамьёю в тёмном сквере
я веер костяной нашёл.
И непонятный выступ медный
горит сквозь дальнее стекло,
а на стене, косой и бледной -
откуда? - чёрное крыло.
Гадая, всё ты отмечаешь,
все игры вырезов ночных,
заговорю ли - отвечаешь,
как бы доканчивая стих.

Таинственно скользя по гласным,
ты шепчешь, замираешь ты,
и на лице твоём неясном
ловлю я тень моей мечты.
А там над улицею сонной,
черты земные затая,
стеною странно освещённой
стоит за мною жизнь моя.