Роберт Фрост «Урок»

Будь смутный век, в котором мы живём,
Воистину так мрачен, как о том
От мудрецов завзятых нам известно,
Я бы не стал его с налёту клясть:
Мол, чтоб ему, родимому, пропасть!
Но, не сходя с насиженного кресла,
Веков с десяток отлистал бы вспять
И, наскребя латыни школьной крохи,
Рискнул бы по душам потолковать
С каким-нибудь поэтом той эпохи —
И вправду мрачной, — кто подозревал,
Что поздно родился иль слишком рано,
Что век совсем не подходящ для муз,
И всё же пел Диону и Диану,
И ver aspergit terram floribus,
И старый стих латинский понемногу
К средневековой рифме подвигал
И выводил на новую дорогу.

Я бы сказал: «Ты не был никому
Шутом, нижé и Карлу самому;
Ответь мне, о глава Придворной школы,
Открой, как педагогу педагог, —
С Вергилием равняться ты не мог,
Но виноват ли в этом век тяжёлый?
Твой свет не проницал глухую тьму;
Но та же тьма, храня, тебя скрывала.
Нет, ты на время не кивал нимало.
Ты понимал, что тот судья не прав,
Кто сам свою эпоху обвиняет,
Кто судит, выше времени не став.
Взять нынешних — они уж точно знают,
Какой у века вывихнут сустав:
Не оттого ли их стихи хромают?
Они пытались разом всё объять,
Собрать в одну охапку, поднатужась,
Весь мусор фактов. Мы пришли бы в ужас,
Распухли бы от сведений дурных —
И никогда бы не сумели их
Переварить, от столбняка очнуться
И в образ человеческий вернуться,
А так и жили бы, разинув рот,
В духовном ступоре... Хоть мы с тобою
Совсем не мистики, наоборот.

Мы изнутри судить свой век не можем.
Однако — для примера — предположим,
Что он и в самом деле нехорош,
Ну что ж, далёкий мой собрат, ну что ж!
Кончается ещё тысячелетье.
Давай событье славное отметим
Учёным диспутом. Давай сравним
То тёмное средневековье с этим;
Чьё хуже, чьё кромешней — поглядим,
Померимся оружием своим
В заочном схоластическом сраженье.
Мне слышится, как ты вступаешь в пренья:
Есть гниль своя в любые времена,
Позорный мир, бесчестная война.
Что говорить, бесспорное сужденье.
В основе всякой веры — наша скорбь.
Само собою, так. Но плеч не горбь;
Добавь, что справедливость невозможна
И для поэта выбор не велик —
Трагический иль шутовской парик.
Всё это правильно и непреложно.
Ну, а теперь от сходства перейдём
К различью — если мы его найдём,
(Учти, мы соревнуемся в несчастье,
Но строго сохраняя беспристрастье.)
Чем современный разум нездоров?
Пространством, бесконечностью миров.
Мы кажемся себе, как в окуляре,
Под взглядами враждебными светил,
Ничтожною колонией бацилл,
Кишащих на земном ничтожном шаре.
Но разве только наш удел таков?
Вы тоже были горстью червяков,
Кишащих в прахе под стопою Божьей;
Что, как ни сравнивай, — одно и то же.
И мы, и вы — ничтожный род людской.
А для кого — для Космоса иль Бога,
Я полагаю, разницы немного.
Аскет обсерваторий и святой
Затворник, в сущности, единой мукой
Томятся и единою тщетой.
Так сходятся религия с наукой.

Я слышу, как зовёшь ты на урок
Свой Палатинский класс. Узнайте ныне,
Значение eheu по-латыни —
«Увы!». Сие запоминайте впрок.
О рыцари, сегодняшний урок
Мы посвятим смиренью и гордыне.
И вот уже Роланд и Оливье
И все другие рыцари и пэры,
В сраженьях закалённые сверх меры,
Сидят на ученической скамье,
Твердя горацианские примеры,
Притом, как чада христианской веры,
О кратком размышляя бытие.
Memento mori и Господь помилуй.
Богам и музам люб напев унылый.
Спасение души — нелёгкий труд.
Но если под контролем государства
Спасаться, то рассеются мытарства,
Обетованное наступит царство
И небеса на землю низойдут
(В грядущем, видимо, тысячелетье).

Оно второе будет или третье —
Неважно. Аргумент весом вполне
В любое время и в любой стране.
Мы — иль ничто, иль Божье междометье.
Ну, наконец приехали! Маршрут,
Для всех философов обыкновенный:
С какой они посылки ни начнут,
Опять к универсалиям придут,
Сведут в конце концов на Абсолют
И ну жевать его, как лошадь — сено.

А для души — что этот век, что тот.
Ты можешь мне поверить наперёд:
Ведь это я в твои уста влагаю
Слова. Я гну своё, но подкрепляю
Твою позицию — так королю
И передай. Эпоха мрачновата
Всегда — твою ли взять или мою.
Я — либерал. Тебе, аристократу,
И невдомёк, что значит либерал.
Изволь: я только подразумевал
Такую альтруистскую натуру,
Что вечно жаждет влезть в чужую шкуру.
И я бы тронул руку старика,
Сжимающую посох, и слегка
Откинулся бы в кресле, потянувшись,
И, усмехнувшись про себя, сказал:
«Я „Эпитафию“ твою читал».

На днях забрёл я на погост. Аллейки
В то утро были сиры и пусты.
Лишь кто-то вдалеке кропил из лейки
В оградке тесной чахлые цветы
(Как будто воскресить хотел подобья
Ушедших лиц). А я читал надгробья,
Прикидывая в целом, что за срок
Отпущен человеку — к этой теме
Всё более меня склоняет время.
И выбор был изысканно широк:
Часы, и дни, и месяцы, и годы.
Один покойник жил сто восемь лет...
А было бы недурно ждать погоды
У моря, пожинать плоды побед
Научных — и приветствовать открытья,
И наблюдать дальнейшее развитье
Политики, искусств и прочих дел,
Но притязаньям нашим есть предел.
Мы все на крах обречены в финале;
Всех, кто когда-то что-то начинал,
И Землю в целом ждёт один финал.
Отсюда столько в прозе и в стихах
Слезоточивой мировой печали.
(На что я лично искренне чихал.)
Утрата жизни, денег иль рассудка,
Забвенье, боль отверженной любви —
Я видел всё. Господь благослови...
Кого же? Вот бессмысленная шутка.
Раз никому судьбы не обороть,
Да сам себя благословит Господь!

Я помню твой завет: Memento mori,
И если бы понадобилось вскоре
Снабдить надгробной надписью мой прах,
Вот эта надпись в нескольких словах:
Я с миром пребывал в любовной ссоре.

Перевод Г.Кружкова
The Lesson for Today

If this uncertain age in which we dwell
Were really as dark as I hear sages tell,
And I convinced that they were really sages,
I should not curse myself with it to hell,
But leaving not the chair I long have sat in,
I should betake me back ten thousand pages
To the world’s undebatably dark ages,
And getting up my medieval Latin.
Seek converse common cause and brotherhood
(By all that’s liberal–I should, I should)
With the poets who could calmly take the fate
Of being born at once too early and late,
And for those reasons kept from being great,
Yet singing but Dione in the wood
And ver aspergit terram floribus
They slowly led old Latin verse to rhyme
And to forget the ancient lengths of time,
And so began the modern world for us.

I’d say, O Master of the Palace School,
You were not Charles’ nor anybody’s fool:
Tell me as pedagogue to pedagogue,
You did not know that since King Charles did rule
You had no chance but to be minor, did you?
Your light was spent perhaps as in a fog
That at once kept you burning low and hid you.
The age may very well have been to blame
For your not having won to Virgil’s fame.
But no one ever heard you make the claim.
You would not think you knew enough to judge
The age when full upon you. That’s my point.
We have today and I could call their name
Who know exactly what is out of joint
To make their verse and their excuses lame.
They’ve tried to grasp with too much social fact
Too large a situation. You and I
Would be afraid if we should comprehend
And get outside of too much bad statistics
Our muscles never could again contract:
We never could recover human shape,
But must live lives out mentally agape,
Or die of philosophical distention.
That’s how we feel–and we’re no special mystics.

We can’t appraise the time in which we act
But for the folly of it, let’s pretend
We know enough to know it for adverse.
One more millennium’s about to end.
Let’s celebrate the event, my distant friend,
In publicly disputing which is worse,
The present age or your age. You and I
As schoolmen of repute should qualify
To wage a fine scholastical contention
As to whose age deserves the lower mark,
Or should I say the higher one, for dark.
I can just hear the way you make it go:
There’s always something to be sorry for,
A sordid peace or an outrageous war.
Yes, yes, of course. We have the same convention.
The groundwork of all faith is human woe.
It was well worth preliminary mention.
There’s nothing but injustice to be had,
No choice is left a poet, you might add,
But how to take the curse, tragic or comic.
It was well worth preliminary mention.
But let’s go on to where our cases part,
If part they do. Let me propose a start.
(We’re rivals in the badness of our case,
Remember, and must keep a solemn face.)
Space ails us moderns: we are sick with space.
Its contemplations makes us out as small
As a brief epidemic of microbes
That in a good glass may be seen to crawl
The patina of this the least of globes.
But have we there the advantage after all?
You were belittled into vilest worms
God hardly tolerated with his feet;
Which comes to the same thing in different terms.
We both are the belittled human race,
One as compared with God and one with space.
I had thought ours the more profound disgrace;
But doubtless this was only my conceit.
The cloister and the observatory saint
Take comfort in about the same complaint.
So science and religion really meet.

I can just about hear you call your Palace class:
Come learn the Latin eheu for alas.
You may not want to use it and you may.
O paladins, the lesson for today
Is how to be unhappy yet polite.
And at the summons Roland, Olivier,
And every sheepish paladin and peer,
Being already more than proved in fight,
Sits down in school to try if he can write
Like Horace in the true Horatian vein,
Yet like a Christian disciplined to bend
His mind to thinking always of the end.
Memento mori and obey the Lord.
Art and religion love the somber chord.
Earth’s a hard place in which to save the soul,
And could it be brought under state control,
So automatically we all were saved,
Its separateness from Heaven could be waived;
It might as well at once be kingdom-come.
(Perhaps it will be next millennium.)

But these are universals, not confined
To any one time, place, or human kind.
We’re either nothing or a God’s regret.
As ever when philosophers are met,
No matter where they stoutly mean to get,
Nor what particulars they reason from,
They are philosophers, and from old habit
They end up in the universal Whole
As unoriginal as any rabbit.

One age is like another for the soul.
I’m telling you. You haven’t said a thing,
Unless I put it in your mouth to say.
I’m having the whole argument my way–
But in your favor–please to tell your King–
In having granted you all ages shine
With equal darkness, yours as dark as mine,
I’m liberal. You, you aristocrat,
Won’t know exactly what I mean by that.
I mean so altruistically moral
I never take my own side in a quarrel.
I’d lay my hand on his hand on his staff
Lean back and have my confidential laugh,
And tell him I had read his Epitaph.

It sent me to the graves the other day.
The only other there was far away
Across the landscape with a watering pot
At his devotions in a special plot.
And he was there resuscitating flowers
(Make no mistake about its being bones);
But I was only there to read the stones
To see what on the whole they had to say
About how long a man may think to live,
Which is becoming my concern of late.
And very wide the choice they seemed to give;
Thee ages ranging all the way from hours
To months and years and many many years.
One man had lived one hundred years and eight.
But though we all may be inclined to wait
And follow some development of state,
Or see what comes of science and invention,
There is a limit to our time extension.
We all are doomed to broken-off careers,
And so’s the nation, so’s the total race.
The earth itself is liable to the fate
Of meaninglessly being broken off.
(And hence so many literary tears
At which my inclination is to scoff.)
I may have wept that any should have died
Or missed their chance, or not have been their best,
Or been their riches, fame, or love denied;
On me as much as any is the jest.
I take my incompleteness with the rest.
God bless himself can no one else be blessed.

I hold your doctrine of Memento Mori.
And were an epitaph to be my story
I’d have a short one ready for my own.
I would have written of me on my stone:
I had a lover’s quarrel with the world.