Джордж Гордон Байрон «К Тирзе»

Ни камень там, где ты зарыта,
Ни надпись языком немым
Не скажут, где твой прах... Забыта!
Иль не забыта — лишь одним.

В морях, на корабле бегущем,
Я нёс любовь сквозь все года.
Нас жизнь и Прошлым и Грядущим
Хотела сблизить... Никогда!

Я отплывал. Я ждал — хоть взглядом
Ты скажешь: «Мы навек друзья!»
Была бы легче боль — и ядом
Не стала бы тоска моя.

Когда часы текли к кончине,
Когда без мук она пришла,
Того, кто верен и доныне,
Ужель ты сердцем не ждала?

Как мной, была ль ты кем любима?
И кто в последний горький час
Следил, как смерть неумолимо
Туманит блеск прекрасных глаз?

Когда же от земной печали
Ты отошла в иной приют,
Чьи слёзы по щекам бежали,
Как по моим они бегут?

И как не плакать! О, виденья
Тех зал, тех башен, где с тобой
Я знал и слёзы умиленья,
Ещё не кинут в даль судьбой,

И взгляд, незримый для другого,
И смех, в глазах мелькавший вдруг,
И мысль, понятную без слова,
И дрожь соединённых рук,

И робкий поцелуй, которым
Дарит Любовь, смиряя Страсть,
Когда пред ясным, чистым взором
Желанье вмиг теряет власть,

И речи звук, вливавший радость,
Когда я был угрюм и тих,
И этих райских песен сладость,
Которой нет в устах других.

Залог, что мы тогда носили, —
Где твой? — на сердце мной храним.
Страданье нёс я без усилий
И в первый раз клонюсь под ним.

Оставив мне лишь кубок яда,
Ушла ты рано в мир другой,
И нет возврата, — и не надо,
Когда лишь там, в гробу, покой.

Но если чистых душ селенья
Того, кто чужд пороку, ждут,
О, дай мне часть благословенья
И вырви из юдольных пут.

И научи терпеть, прощая, —
Таким был ранним твой урок,
Такой была любовь земная,
Что встреча в небе — наш залог.

Перевод В.Левика
To Thyrza

Without a stone to mark the spot,
And say, what truth might well have said,
By all, save one, perchance forgot,
Ah! wherefore art thou lowly laid?
By many a shore and many a sea
Divided, yet beloved in vain;
The past, the future fled to thee,
To bid us meet—no—ne’er again!

Could this have been—a word, a look,
That softly said, "We part in peace,"
Had taught my bosom how to brook,
With fainter sighs, thy soul’s release.
And didst thou not, since death for thee
Prepared a light and pangless dart,
Once long for him thou ne’er shaft see,
Who held, and holds thee in his heart?

Oh! who like him had watch’d thee here?
Or sadly mark’d thy glazing eye,
In that dread hour ere death appear,
When silent sorrow fears to sigh,
Till all was past? But when no more
'T was thine to reek of human woe,
Affection’s heart-drops, gushing o’er,
Had flow’d as fast as now they flow.

Shall they not flow, when many a day
In these, to me, deserted towers,
Ere call’d but for a time away,
Affection’s mingling tears were ours?
Ours too the glance none saw beside;
The smile none else might understand;
The whisper’d thought of hearts allied,
The pressure of the thrilling hand;

The kiss, so guiltless and refined,
That Love each warmer wish forbore;
Those eyes proclaim’d so pure a mind,
Even Passion blush’d to plead for more.
The tone, that taught me to rejoice,
When prone, unlike thee, to repine;
The song, celestial from thy voice,
But sweet to me from none but thine;

The pledge we wore—I wear it still,
But where is thine?—ah! where art thou?
Oft have I borne the weight of ill,
But never bent beneath till now!
Well hast thou left in life’s best bloom
The cup of woe for me to drain.
If rest alone be in the tomb,
I would not wish thee here again;

But if in worlds more blest than this
Thy virtues seek a fitter sphere,
Impart some portion of thy bliss,
To wean me from mine anguish here.
Teach me—too early taught by thee!
To bear, forgiving and forgiven:
On earth thy love was such to me,
It fain would form my hope in heaven!