Джордж Гордон Байрон «Ещё усилье — и, постылый...»

1

Ещё усилье — и, постылый,
Развеян гнёт бесплодных мук.
Последний вздох мой тени милой —
И снова в жизнь и в тот же круг.
И даже скуке, в нём цветущей,
Всему, что сам отверг, я рад.
Тому не страшен день грядущий,
Кто в прошлом столько знал утрат.

2

Мне нужен пир в застолье шумном,
Где человек не одинок.
Хочу быть лёгким и бездумным,
Чтоб улыбаться всем я мог,
Не плача ни о ком... Когда-то
Я был другим. Теперь не то.
Ты умерла, и нет возврата,
И мир ничто, где ты — ничто.

3

Но лире скорбь забыть едва ли.
Когда улыбка — маска слёз,
Она насмешка для печали,
Как для могилы — свежесть роз.
Вино и песня на мгновенье
Сотрут пережитого след.
С безумством дружно наслажденье,
Но сердце — сердцу друга нет.

4

Нам звёзды кроткими лучами
Отрадный мир вливают в грудь.
Я сам бессонными ночами
Любил глядеть па Млечный Путь.
На корабле в Эгейском море
Я думал: «Эта же луна
И Тирзу радует». Но вскоре
Светила ей на гроб она.

5

В ознобе, мучась лихорадкой,
Одной я мыслью был согрет:
Что Тирза спит, как прежде, сладко
И что моих не видит бед.
Как слишком позднюю свободу —
Раб стар, к чему менять судьбу! —
Я укорять готов Природу
За то, что жив, а ты — в гробу.

6

Той жизни, что казалась раем,
Ты, Тирза, мне дала залог.
С тех нор он стал неузнаваем,
Как от печали, он поблёк.
И ты мне сердце подарила,
Увы, оно мертво, как ты!
Моё ж угасло и остыло,
Но сберегло твои черты.

7

Ты, грустно радующий взоры,
Залог прощальный лучших дней!
Храни Любовь — иль грудь, к которой
Ты прижимаешься, разбей!
Что боль, и смерть, и безнадежность
Для чувств, не сдавшихся годам!
За ту святую к мёртвой нежность
Я ста живых любовь отдам.

Перевод В.Левика
One Struggle More,
And I Am Free

One struggle more, and I am free
From pangs that rend my heart in twain;
One last long sigh to love and thee,
Then back to busy life again.
It suits me well to mingle now
With things that never pleased before:
Though every joy is fled below,
What future grief can touch me more?

Then bring me wine, the banquet bring;
Man was not form'd to live alone:
I'll be that light, unmeaning thing
That smiles with all, and weeps with none.
It was not thus in days more dear;
It never would have been, but thou
Hast fled, and left me lonely here:
Thou 'rt nothing—all are nothing now.

In vain my lyre would lightly breathe!
The smile that sorrow fain would wear
But mocks the woe that lurks beneath,
Like roses o'er a sepulchre.
Though gay companions o'er the bowl
Dispel awhile the sense of ill:
Though pleasure fires the maddening soul,
The heart—the heart is lonely still!

On many a lone and lovely night
It soothed to gaze upon the sky;
For then I deem'd the heavenly light
Shone sweetly on thy pensive eye;
And oft I thought at Cynthia's noon,
When sailing o'er the Ægean wave,
"Now Thyrza gazes on that moon—"
Alas, it gleam'd upon her grave!

When stretch'd on fever's sleepless bed,
And sickness shrunk my throbbing veins,
"Tis comfort still," I faintly said,
"That Thyrza cannot know my pains."
Like freedom to the time-worn slave,
A boon 't is idle then to give,
Relenting Nature vainly gave
My life, when Thyrza ceased to live!

My Thyrza's pledge in better days,
When love and life alike were new,
How different now thou meet'st my gaze!
How tinged by time with sorrow's hue!
The heart that gave itself with thee
Is silent—ah, were mine as still!
Though cold as even the dead can be,
It feels, it sickens with the chill.

Thou bitter pledge! thou mournful token!
Though painful, welcome to my breast!
Still, still preserve that love unbroken,
Or break the heart to which thou 'rt prest!
Time tempers love, but not removes,
More hallow'd when its hope is fled:
Oh! what are thousand living loves
To that which cannot quit the dead!