Сол Беллоу «Герцог» - цитаты из книги

Универсальным постижением обладает Церковь. Пагубное, на мой взгляд, прусское заблуждение. Готовность ответить на все вопросы есть вернейший признак глупости.

Никогда не пойму, чего хотят женщины. Чего они хотят? Они едят зелёный салат и запивают кровью.

Искать своё завершение в другом, во взаимоотношениях, - это женская игра. И когда мужчина, прицениваясь, ходит по женщинам, хотя его сердце кровоточит от идеализма и просит чистой любви, - такой мужчина занимается женским делом. С падением Наполеона честолюбивый юноша устремил свою энергию в будуар. А там командуют женщины.

В эмансипированном Нью-Йорке мужчина и женщина, одев на себя пёстрые тряпки, сходятся для племенной вражды. У мужчины в мыслях обмануть и уйти целым; программа женщины - обезоружить и посадить под замок.

Если я схожу с ума, то быть по сему, думал Мозес Герцог.

Перебирая на вонючем диване столетия - девятнадцатое, шестнадцатое, восемнадцатое, - он в последнем выудил афоризм, который ему нравился: "Печаль, сэр, - это вид безделья".

- Ты привык иметь дело с трудными женщинами. Привык к отпору. Тебе нравится, наверно, когда они портят тебе жизнь.
- Всякий клад стерегут драконы. Иначе нам не понять, чего он стоит...

Задумываясь над прожитой жизнью, он сознавал, что всё в ней напортил - решительно всё. Свою жизнь он, как говорится, погубил. Но поскольку потерял он не бог весть что, печалиться особенно не из чего.

Налоговое законодательство превратит всю нацию в счетоводов. Жизнь каждого гражданина становится бизнесом. По-моему, это едва ли не худшее толкование смысла жизни за всю историю.

Сейчас можно быть свободным, однако свобода ничего в себе не заключает. Это вроде кричащей пустоты.

В этом веке мы - уцелевшие, и поэтому теории прогресса не про нас: мы слишком хорошо знаем ему цену. Это страшно - осознавать себя уцелевшим. От сознания того, что ты избранник, хочется плакать. Когда мёртвые уходят, ты взываешь к ним, но они уходят чёрным облаком лиц и душ. Они выпархивают дымком из труб лагерей уничтожения и оставляют тебя на ярком свету исторического торжества - торжества западной техники. И под грохот крови ты понимаешь, что делает это - человечество, и делает во славу свою, оглушаясь грохотом крови.

И всё остаётся по-старому: одни много думают и ничего не решают, другие вовсе не думают, но явно вершат все дела. Полагаю, на свой лад, Вы содействуете такому положению. Я уверен, что нашему Кориолану тягостно дался его срок: целовать избирательские задницы, да ещё в холодных штатах вроде Нью-Гэмпшира! Возможно, кое-что полезное за это десятилетие Вы таки сделали, являя нам старомодную самоуглублённость "гуманиста", фигуру "интеллигента", оплакивающего утрату личной жизни, принесённой на общественный алтарь. Какая муть! Генерал победил, поставив на низкопробную всеобщую картофельную любовь.
А чего, собственно, ты хочешь, Герцог? Ангела с небеси? Его раздавит этот поезд.

А я никогда не буду поклоняться тучным богам. Не дождутся. Моё сердце отдано Уильяму Блейку и Рильке.

Временами он задумывался, не принадлежит ли он к разряду людей, втайне верящих в свой уговор с судьбой: за послушание и открытое доброжелательство полагается ограждать от житейских мерзостей.

Когда он думал о неизбывной хлопотной скуке ухаживаний и брака с пропастью сопряжённых расходов - и всё самых нужных: поезда, самолёты, гостиницы, магазины, банки, больницы, врачи, лекарства, залезание в долги; когда вспоминал собственные приобретения, как то: свирепая бессонница, жёлтые тоскливые дни, превратности сексуального ратоборства, весь этот кошмар самоутверждения, - когда он думал обо всём этом, ему было непонятно, как он ещё выжил. Больше того, ему было непонятно, зачем ему хотелось выжить.

Когда в прошлый раз, на вечеринке, я увидел тебя у противоположной стены - в шляпе с цветами, напустившую волосы на пылающие щёки, - мне пронзительно открылось, как сильно тебя можно любить.

Я не согласен с Ницше, что Иисус принёс в мир немочь, отравил его рабской моралью. Но у самого Ницше был христианский взгляд на историю, в реальной жизни он всегда видел перелом, падение с классических высот, порчу и зло, от которых надо спасаться. Это я и называю христианским убеждением.

Возобновляя копание в себе, он признал, что был плохим мужем - причём дважды. Он отравлял жизнь первой жене, Дейзи. Вторая, Маделин, чуть не доконала его самого. Сыну и дочери он был любящим, но плохим отцом. Собственным родителям - неблагодарным сыном. Отчизне - безучастным гражданином. Братьев и сестру он тоже любил, но - издалека. С друзьями индивидуалист. В любви ленив. В радости скучен. Перед силой уступчив. С собственной душой уклончив.
Удовлетворённый собственной суровостью, наслаждаясь жёсткой дотошностью своего приговора, он лежал на диване, заведя руки за голову и праздно вытянув ноги.

Моя жизнь не затянувшаяся болезнь: моя жизнь - затянувшееся выздоровление. Либерально-буржуазная переоценка, иллюзия улучшения, яд надежды.

- О чём хоть эта работа?
Герцог попытался объяснить о чём: что его исследование должно подвести к новому взгляду на современное положение вещей, утверждая творчество жизни через обновление универсалий; опрокидывая держащееся доселе романтическое заблуждение относительно уникальности личного начала; ревизуя традиционно западное, фаустовское миропонимание; раскрывая социальную полноту небытия. И многое другое. Но он прервался, потому что она ничего не поняла и обиделась, не желая признать себя домашней клушей.

Постоянно часть его сознания была открыта внешнему миру. Утром он слышал ворон. Их пронзительный грай был восхитителен. В сумерках слышал дроздов. Ночью подавала голос сипуха. Когда он с письмом в голове возбуждённо шёл по саду, он отмечал, что розовые побеги обвили водосточную трубу; он отмечал шелковицу - её вовсю обклёвывали пернатые. Дни стояли жаркие, вечера - распалённые и пыльные. Он остро вглядывался во всё, но ощущал себя наполовину слепым.

Подлость убивает лучше яда.

Вырождение языка и его обесценивание суть дегуманизация общества, прямиком ведущая к фашизму в культуре.

Итак, Эдвиг, писал Герцог, Вы тоже оказались обманщиком. Как это мило! Нет, так не начинают. Перепишем. Мой дорогой Эдвиг, у меня для Вас новости. Вот это гораздо лучше.

Он вышел, изо всех сил стараясь не печалиться об одинокой своей жизни. Он распрямился, задержал дыхание. - Ради Бога, не плачь, идиот! Живи либо помирай, только не порть ничего.

Страницы