Сергей Довлатов «Зона» - цитаты из книги

- Конечно, всякое бывает. Люди нервные, эгоцентричны до предела... Например? Раз мне голову на лесоповале хотели отпилить бензопилой "Дружба".
- И что? - спросил я.
- Ну что... Бензопилу отобрал и морду набил.
- Ясно.
- С топором была история на пересылке.
- И что? Чем кончилась?
- Отнял топор, дал по роже...
- Понятно...
- Один чифирной меня с ножом прихватывал.
- Нож отобрали и в морду?
Борташевич внимательно посмотрел на меня, затем расстегнул гимнастёрку. Я увидел маленький, белый, леденящий душу шрам...

- Запомни, можно спастись от ножа. Можно блокировать топор. Можно отобрать пистолет. Можно всё! Но если можно убежать - беги! Беги, сынок, и не оглядывайся...
В моём кармане лежала инструкция. Четвёртый пункт гласил:
«Если надзиратель в безвыходном положении, он даёт команду часовому - "СТРЕЛЯЙТЕ В НАПРАВЛЕНИИ МЕНЯ..."»

Егоров собирался в отпуск. Укладывая вещи, капитан говорил своему другу оперу Борташевичу:
- Приеду в Сочи. Куплю рубаху с попугаями. Найду курортницу без предрассудков...
- Презервативы купи, - деловито советовал опер.
- Ты не романтик, Женя, - отвечал Егоров, доставая из ящика несколько маленьких пакетов, - с шестидесятого года валяются...

Я попросил рассказы Бунина, которые любил ещё школьником.. Расписался на квадратном голубоватом бланке. Сел у окна. Включил изогнутую лампу, начал читать.
Женщина несколько раз вставала, уходила из комнаты. Иногда смотрела на меня. Я понял, что внушаю ей страх. Тайга, лагерный посёлок, надзиратель... Женщина в очках...
Как её сюда занесло?
Затем она передвигала стулья. Я встал, чтобы помочь. Разглядел её старомодное платье из очень тонкой, жёсткой, всегда холодной материи и широкие зырянские чуни...
Тут я случайно коснулся её руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык... Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить... А если это так, сколько же всего успело промчаться мимо? Как много я потерял? Чего лишился в эти дни, полные... →→→

- Как-то Борис запел в гостях, и два фужера лопнули от резонанса.
- Мне тоже случалось бить посуду в гостях, - реагировал капитан, - это нормально. Для этого вовсе не обязательно иметь сильный голос...

Знаете, в марте я давал интервью Рою Стиллману. И он спросил:
- Чем тебя больше всего поразила Америка?
Я ответил:
- Тем, что она существует. Тем, что это - реальность.

Только что он* убедительно доказывал Гаррисону Солсбери: "Вертикаль - это Бог, Горизонталь - это Жизнь. В точке пересечения - я, Микеланджело, Шекспир и Кафка..."
*Эрнст Неизвестный

Дальше всё пошло хуже. Несчастная любовь, долги, женитьба... И как завершение всего этого - лагерная охрана.
Любовные истории нередко оканчиваются тюрьмой. Просто я ошибся дверью. Попал не в барак, а в казарму.

Дома - тёплая водка, последние известия. В ящике стола - пистолет...

Холод и тьма за окном. Избу обступили сугробы. Ни звука, ни шороха, выпил и жди. А сколько ждать - неизвестно. Если бы собаки залаяли или лампа погасла... Тогда можно снова налить...
Так он и засыпает - портупея, диагоналевая гимнастёрка, сапоги... И лампочка горит до самого утра...

Всех собак на питомнике Густав учил эстонскому языку. Вожатые были этим недовольны. Они жаловались старшине Евченко:
"Ты ей приказываешь - к ноге! А сучара тебе в ответ - нихт ферштейн!"

В углах шестого барака прятались тени. Тусклая лампочка освещала грубый стол и двухъярусные нары.
Я оглядел барак. Всё это было мне знакомо. Жизнь с откинутыми покровами. Простой и однозначный смысл вещей... Параша у входа, картинки из "Огонька" на закопчённых балках... Всё это не пугало меня. Лишь внушало жалость и отвращение...

- До Нового года ещё шесть часов, - отметил замполит, - а вы уже пьяные как свиньи.
- Жизнь, товарищ лейтенант, обгоняет мечту, - сказал Фидель.

Я распахиваю дверь. Выхожу на дорогу. Меня ослепляет фарами громыхающий лесовоз. В наступившей сразу же кромешной тьме дорога едва различима. Я оступаюсь, падаю в снег. Вижу небо, белое от звёзд. Вижу дрожащие огни над лесобиржей...
Всё расплывается, ускользает. Я вспоминаю море, дюны, обесцвеченный песок. И девушку, которая всегда была права. И то, как мы сидели рядом на днище перевёрнутой лодки. И то, как я поймал окунька, бросил его в море. А потом уверял девушку, что рыбка крикнула: "Мерси!"...
Потом я уже не чувствовал холода и догадался, что замерзаю. Тогда я встал и пошёл. Хотя знал, что буду ещё не раз оступаться и падать...

Начинается рабочий день.
Вокруг - дым костров, гул моторов, запах свежих опилок, перекличка часовых. Эта жизнь медленно растворяется в бледном сентябрьском небе.
Гулко падают сосны. Тягачи волокут их, подминая кустарник. Солнце ослепительными бликами ложится на фары машин. А над лесоповалом в просторном эфире беззвучно мечутся слова...

- До чего же вы эгоцентричный, Пахапиль! - осторожно корил его замполит.
Густав смущался, просил лист бумаги и коряво выводил:
"Вчера, сего года, я злоупотребил алкогольный напиток. После чего уронил в грязь солдатское достоинство. Впредь обещаю. Рядовой Пахапиль".

...К утру настроение портится. Особенно если спишь на холодных досках. Да ещё связанный телефонным проводом.

Чем безнадёжнее цель, тем глубже эмоции.

По Солженицыну, лагерь - это ад. Я же думаю, что ад - это мы сами...

И опять наступила весна. Последний чёрный снег унёс особенное зимнее тепло. По размытым лежнёвкам медленно тянулись дни...

Они стали так жестикулировать, что у Фиделя пошла кровь из носа.

Незаметно прошёл ещё один год.
Этот год был тёмным от растаявшего снега. Шумным от лая караульных псов. Горьким от кофе и старых пластинок.

Жизнь капитана Токаря состояла из мужества и пьянства. Капитан, спотыкаясь, брёл узкой полоской земли между этими двумя океанами.
Короче, жизнь его - не задалась.

Клиническая прямота и откровенность быта.

Я иду под луной, откровенной и резкой, как заборная надпись.

Век тренируйся, а кита не перепьёшь...

Страницы