Сергей Довлатов «Зона» - цитаты из книги

Я попросил рассказы Бунина, которые любил ещё школьником.. Расписался на квадратном голубоватом бланке. Сел у окна. Включил изогнутую лампу, начал читать.
Женщина несколько раз вставала, уходила из комнаты. Иногда смотрела на меня. Я понял, что внушаю ей страх. Тайга, лагерный посёлок, надзиратель... Женщина в очках...
Как её сюда занесло?
Затем она передвигала стулья. Я встал, чтобы помочь. Разглядел её старомодное платье из очень тонкой, жёсткой, всегда холодной материи и широкие зырянские чуни...
Тут я случайно коснулся её руки. Мне показалось, что остановилось сердце. Я с ужасом подумал, что отвык... Просто забыл о вещах, ради которых стоит жить... А если это так, сколько же всего успело промчаться мимо? Как много я потерял? Чего лишился в эти дни, полные... →→→

— До чего же вы эгоцентричный, Пахапиль! — осторожно корил его замполит.
Густав смущался, просил лист бумаги и коряво выводил:
«Вчера, сего года, я злоупотребил алкогольный напиток. После чего уронил в грязь солдатское достоинство. Впредь обещаю. Рядовой Пахапиль».

Всех собак на питомнике Густав учил эстонскому языку. Вожатые были этим недовольны. Они жаловались старшине Евченко:
«Ты ей приказываешь - к ноге! А сучара тебе в ответ - нихт ферштейн!»

Я распахиваю дверь. Выхожу на дорогу. Меня ослепляет фарами громыхающий лесовоз. В наступившей сразу же кромешной тьме дорога едва различима. Я оступаюсь, падаю в снег. Вижу небо, белое от звёзд. Вижу дрожащие огни над лесобиржей...
Всё расплывается, ускользает. Я вспоминаю море, дюны, обесцвеченный песок. И девушку, которая всегда была права. И то, как мы сидели рядом на днище перевёрнутой лодки. И то, как я поймал окунька, бросил его в море. А потом уверял девушку, что рыбка крикнула: «Мерси!»...
Потом я уже не чувствовал холода и догадался, что замерзаю. Тогда я встал и пошёл. Хотя знал, что буду ещё не раз оступаться и падать...

— Запомни, можно спастись от ножа. Можно блокировать топор. Можно отобрать пистолет. Можно всё! Но если можно убежать — беги! Беги, сынок, и не оглядывайся...
В моём кармане лежала инструкция. Четвёртый пункт гласил:
«Если надзиратель в безвыходном положении, он даёт команду часовому — „СТРЕЛЯЙТЕ В НАПРАВЛЕНИИ МЕНЯ...“»

— Конечно, всякое бывает. Люди нервные, эгоцентричны до предела... Например? Раз мне голову на лесоповале хотели отпилить бензопилой «Дружба».
— И что? — спросил я.
— Ну что... Бензопилу отобрал и морду набил.
— Ясно.
— С топором была история на пересылке.
— И что? Чем кончилась?
— Отнял топор, дал по роже...
— Понятно...
— Один чифирной меня с ножом прихватывал.
— Нож отобрали и в морду?
Борташевич внимательно посмотрел на меня, затем расстегнул гимнастёрку. Я увидел маленький, белый, леденящий душу шрам...

Егоров собирался в отпуск. Укладывая вещи, капитан говорил своему другу оперу Борташевичу:
— Приеду в Сочи. Куплю рубаху с попугаями. Найду курортницу без предрассудков...
— Презервативы купи, — деловито советовал опер.
— Ты не романтик, Женя, — отвечал Егоров, доставая из ящика несколько маленьких пакетов, — с шестидесятого года валяются...

По Солженицыну, лагерь - это ад. Я же думаю, что ад - это мы сами...

- Как-то Борис запел в гостях, и два фужера лопнули от резонанса.
- Мне тоже случалось бить посуду в гостях, - реагировал капитан, - это нормально. Для этого вовсе не обязательно иметь сильный голос...

Знаете, в марте я давал интервью Рою Стиллману. И он спросил:
- Чем тебя больше всего поразила Америка?
Я ответил:
- Тем, что она существует. Тем, что это - реальность.

Дома - тёплая водка, последние известия. В ящике стола - пистолет...

Холод и тьма за окном. Избу обступили сугробы. Ни звука, ни шороха, выпил и жди. А сколько ждать - неизвестно. Если бы собаки залаяли или лампа погасла... Тогда можно снова налить...
Так он и засыпает - портупея, диагоналевая гимнастёрка, сапоги... И лампочка горит до самого утра...

В углах шестого барака прятались тени. Тусклая лампочка освещала грубый стол и двухъярусные нары.
Я оглядел барак. Всё это было мне знакомо. Жизнь с откинутыми покровами. Простой и однозначный смысл вещей... Параша у входа, картинки из "Огонька" на закопчённых балках... Всё это не пугало меня. Лишь внушало жалость и отвращение...

Чем безнадёжнее цель, тем глубже эмоции.

Только что он* убедительно доказывал Гаррисону Солсбери: "Вертикаль - это Бог, Горизонталь - это Жизнь. В точке пересечения - я, Микеланджело, Шекспир и Кафка..."
*Эрнст Неизвестный

Начинается рабочий день.
Вокруг - дым костров, гул моторов, запах свежих опилок, перекличка часовых. Эта жизнь медленно растворяется в бледном сентябрьском небе.
Гулко падают сосны. Тягачи волокут их, подминая кустарник. Солнце ослепительными бликами ложится на фары машин. А над лесоповалом в просторном эфире беззвучно мечутся слова...

Дальше всё пошло хуже. Несчастная любовь, долги, женитьба... И как завершение всего этого - лагерная охрана.
Любовные истории нередко оканчиваются тюрьмой. Просто я ошибся дверью. Попал не в барак, а в казарму.

- До Нового года ещё шесть часов, - отметил замполит, - а вы уже пьяные как свиньи.
- Жизнь, товарищ лейтенант, обгоняет мечту, - сказал Фидель.

И опять наступила весна. Последний чёрный снег унёс особенное зимнее тепло. По размытым лежнёвкам медленно тянулись дни...

Они стали так жестикулировать, что у Фиделя пошла кровь из носа.

Я иду под луной, откровенной и резкой, как заборная надпись.

Век тренируйся, а кита не перепьёшь...

...К утру настроение портится. Особенно если спишь на холодных досках. Да ещё связанный телефонным проводом.

Жизнь капитана Токаря состояла из мужества и пьянства. Капитан, спотыкаясь, брёл узкой полоской земли между этими двумя океанами.
Короче, жизнь его - не задалась.

- Вот так климат, - сказал Рудольф, - похуже, чем на Луне.
- Ты на Луне был? - спрашиваю.
- Я и в отпуске-то не был, - сказал Рудольф.

Незаметно прошёл ещё один год.
Этот год был тёмным от растаявшего снега. Шумным от лая караульных псов. Горьким от кофе и старых пластинок.

Страницы