Последний роман

Сергей Довлатов «Филиал» - цитаты из книги

— Знаешь, что главное в жизни? Главное то, что жизнь одна. Прошла минута, и конец. Другой не будет... Вот мы пьём бренди...
— Виски.
— Ну, хорошо, виски. Вот ты посмотрела на меня. О чём-то подумала. И всё — прошла минута.

Мне сорок пять лет. Все нормальные люди давно застрелились или хотя бы спились. А я даже курить и то чуть не бросил. Хорошо, один поэт сказал мне:
— Если утром не закурить, тогда и просыпаться глупо...

— Знаешь, что мне в тебе нравится?
— Ну, что?
— Ты расчётлив, но в меру. Соблюдаешь хоть какие-то минимальные приличия.
— Многие, — говорю, — называют это интеллигентностью.
В ответ прозвучало:
— Ты всегда был интеллигентом. Помнишь, как ты добровольно ходил в филармонию?..

Вопрос количества тогда стоял довольно остро. Лет до тридцати я неизменно слышал:
— Ты второй.
Впоследствии, изумлённый, чуть не женился на девушке, у которой, по её заверениям, был третьим.

Женщины не любят тех, кто просит. Унижают тех, кто спрашивает. Следовательно, не проси. И по возможности — не спрашивай. Бери, что можешь, сам. А если нет, то притворяйся равнодушным.

— А этот? — спросил я, указывая на забытые очки.
— Он мой друг, — сказала Тася.
— Кто? — переспросил я.
— Друг.
Слово «друг» прозвучало чуть ли не как оскорбление.

Помню ожидание любви. Буквально каждую секунду я чего-то жду. Как в аэропорту, где ты поджидаешь незнакомого человека. Держишься на виду, чтобы он мог подойти и сказать: «Это я».
Я знал, что скоро и у меня будет девушка в кожаной юбке...

Вечером нам показывали достопримечательности. Сам я ко всему этому равнодушен. Особенно к музеям. Меня всегда угнетало противоестественное скопление редкостей. Глупо держать в помещении больше одной картины Рембранда...

Однажды мы шли по городу. Продуваемые ветром улицы были темны. Фары машин пронизывали завесу мокрого снега. Я молчал, боясь огорчить Тасю, вызвать её раздражение
Я думал - сейчас она взглянет на часы. Сейчас замедлит шаг возле троллейбусной остановки. Потом уедет, а я останусь здесь. На этой освещённой полоске тротуара. Под этим снегом.
Окажись вместо меня кто-то другой, я бы нашёл простые и убедительные слова. Я бы сказал:
"Твоё положение безнадёжно. Ты должен уйти. Мир полон женщин, которые тебя утешат. А сейчас - беги и не оглядывайся...
Ты с детства ненавидел унижения. Так не будь лакеем и сейчас...
Ты утверждаешь, что она жестока? Ты желал бы объясниться по-хорошему?
Что же может быть хорошего в твоём положении? Зачем эти жалкие крохи доброты -... →→→

Потом в коридоре раздался шум. Возвращались откуда-то мои коллеги. Я узнал хриплый голос Юзовского:
- Русский язык, твою мать, наше единственное богатство!..

Мне показалось, что я заговорил наконец искренним тоном. Помню, как я обрадовался этому. Однако сразу же понял, что это не так. Искренний человек не может прислушиваться к собственному голосу. Не может человек одновременно быть собой и находиться рядом...

Гений противостоит не толпе. Гений противостоит заурядным художникам.

Когда человека бросают одного и при этом называют самым любимым, делается тошно.

Я давно заметил: когда от человека требуют идиотизма, его всегда называют профессионалом.

У нас есть свобода и молодость. А свобода плюс молодость вроде бы и называется любовью.

Возраст у меня такой, что каждый раз, приобретая обувь, я задумываюсь:
"Не в этих ли штиблетах меня будут хоронить?.."

Вечная ирония - любимое, а главное - единственное оружие беззащитных.

Я заметил - когда человек влюблён и у него долги, то предметом разговора становится его моральный облик.

В борьбе с абсурдом так и надо действовать. Реакция должна быть столь же абсурдной. А в идеале - тихое помешательство.

Мои далеко не лучшие, однако единственные брюки...