Первый роман

Луи-Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи» — цитаты из книги

Что ни говори, что ни проповедуй, а мир уходит от нас много раньше, чем мы уходим от мира.
Однажды вы начинаете всё меньше говорить о вещах, которыми больше всего дорожили, а уж если говорите, то через силу. Вы по горло сыты собственными разговорами. Всячески стараетесь их сократить. Потом совсем прекращаете. Вы же говорите уже тридцать лет. Вы даже не стараетесь больше быть правым. У вас пропадает желание сохранить даже капельку радостей, которую вы сумели себе выкроить. Всё становится противно. Теперь на пути, ведущем в никуда, вам достаточно всего лишь малость пожрать, согреться и как можно крепче уснуть. Чтобы возродить в себе интерес к жизни, следует изобрести новые гримасы, которые вы будете корчить перед другими. Но у вас уже нет сил менять репертуар. Вы бормочете что-то... →→→

Поэзия героического, не встречая сопротивления, покоряет тех, кто не идёт на войну, а ещё больше - тех, кого война безгранично обогащает.

Быть может, непомерная тяжесть существования как раз и объясняется нашими мучительными стараниями прожить двадцать, сорок и больше лет разумно, вместо того чтобы просто-напросто быть самими собой, то есть грязными, жестокими, нелепыми.

Путешествовать — полезно, это заставляет работать воображение. Всё остальное — разочарование и усталость.

Жизнь - это школа, где классный надзиратель-тоска постоянно шпионит за тобой. Нужно любой ценою делать вид, что ты поглощён чем-то страшно интересным, иначе она насядет на тебя и выгрызет тебе мозг. Сутки, которые сводятся просто к двадцати четырём часам, совершенно невыносимы.

Смелость не в том, чтобы прощать: мы и так слишком многое прощаем! А это служит нам дурную службу, и вот доказательство: недаром у нас последними из людей считаются добрые слуги.

Молодежь так спешит заняться любовью, так торопится хватать всё, что ей подсовывают под видом наслаждения, что не обращает внимания на чувства. Она слегка напоминает собой пассажиров, старающихся между двумя свистками сожрать всё, что им подали в вокзальном буфете.

Не стоит упираться, лучше покорно ждать: всё ведь кончается тем, что рано или поздно выходишь на улицу. В сущности, только её и надо принимать в расчёт. Ничего не поделаешь. Она нас поджидает. Не одному, не двум, не трём - каждому из нас приходится собираться с духом и отправляться на улицу. Сколько ни корчи гримасы, ни выпендривайся - всё равно приходится.

Люди держатся за свои пакостные воспоминания, за свои несчастья - их от этого не отвадить. Таким способом они заполняют свою душу. Несправедливость настоящего заставляет их во что бы то ни стало обмазывать дерьмом будущее. В глубине души они одинаково справедливы и подлы. Такова уж человеческая натура.

Может быть, и в нас, и на земле, и на небе страшно только одно - то, что не высказано вслух. Мы обретём спокойствие не раньше, чем раз и навсегда выскажем всё; тогда наконец наступит тишина, и мы перестанем бояться молчать. Так когда-нибудь и будет.

Когда ты лишён воображения, умереть — невелика штука; когда оно у тебя есть, смерть — это уже лишнее.

В общем, пока ты на войне, тебе долдонят, что в мирное время станет лучше, а проглотишь надежду, как конфету, и оказывается, что это дерьмо. Сперва боишься признать это вслух: в общем-то, мы все стараемся быть поприятней людям. А потом в один прекрасный день возьмёшь и вывалишь это во всеуслышание. Устаёшь ведь барахтаться в нищете. И тут каждый сразу находит, что ты дурно воспитан. Вот так-то.

Лошадям, тем везёт: они, как и мы, страдают от войны, зато их не заставляют под ней подписываться, притворяться, что веришь в неё. Лошади несчастны, но хоть свободны. Блядский энтузиазм, он, увы, только для нас!

Мука, она как уродина, на которой ты почему-то женился. Быть может, лучше в конце концов хоть немного полюбить её, чем выматываться, всю жизнь лупцуя? Ведь прикончить-то её всё равно не сможешь.

Другая страна, другие люди, которые суетятся вокруг тебя несколько иным образом, утрата известной доли мелкого тщеславия, гордости, для которой нет больше оснований, привычной лжи и привычного эха, - этого довольно, чтобы голова пошла кругом и перед тобой зазияла вечность, смешная крошечная вечность, куда ты низвергаешься. Путешествовать - значит искать вот такую безделицу, кружащую голову дуракам.

Философствовать — значит всего лишь испытывать страх на свой лад и трусливо обольщать себя иллюзиями.

Люди, ложащиеся спать, - грустное зрелище: видно, что им плевать на происходящее вокруг и они даже не пытаются понять, как и почему всё это происходит. Им, надутым, чуждым всякой щепетильности олухам, американцы они или нет, спать ничто не помешает. Совесть у них всегда спокойна.

Мы стареем быстро, к тому же бесповоротно, и замечаем это, когда, сами того не желая, свыкаемся со своими несчастьями.

Она прочла всё, что написано о деторождении, особенно книги, самозабвенно-лирически воспевающие материнство и навсегда, если их полностью усвоить, отбивающие охоту совокупляться. У каждой добродетели своя порнография.

Пока военный не убивает, это форменный ребенок. Его легко развеселить. Думать он не приучен и поэтому, как только с ним заговоришь, должен решиться на тяжкое усилие, чтобы понять вас.

В любом деле наихудшее из поражений - забывать, особенно забывать того, кто послал вас подыхать, да ещё раньше, чем вы уразумели, до какой степени люди скоты. Когда очутишься на краю ямы, не виляй, но и не забудь рассказать, не опуская ни слова, обо всём, что видел пакостного в людях, а потом отдавай концы и ныряй вниз. Какого ещё чёрта в жизни надо?

Подошёл поезд. При виде паровоза я заколебался. Я обнял Молли со всем мужеством, какое у меня ещё оставалось. На этот раз мне было по-настоящему больно - за неё, себя, всех.
Может быть, мы ищем в жизни именно это, только это - нестерпимую боль, чтобы стать самими собой перед тем, как умереть.

Пока Лола осыпала меня бранью, я внимательно присматривался к ней и даже отчасти гордился тем, что моя бесстрастность, нет, не бесстрастность, а радость становится по контрасту тем полней, чем забористей Лола ругается.
До чего мы все красивы изнутри!

Ей не терпелось поскорей потерять меня во тьме. Что ж, это было понятно. "Если меня будут выталкивать в ночь, я, пожалуй, куда-нибудь и докачусь", - твердил я себе. Это утешало. "Держись, Фердинан, - повторял я. - Повышвыривают тебя этак за дверь, вот ты и найдёшь наконец такой ход, от которого всем этим сволочам станет как следует страшно, только придумать его можно лишь на самом краю ночи. Потому-то они туда и не суются!"

В нас смолкает музыка, под которую плясала жизнь, - и всё тут. Молодость ушла умирать на край света, в безмолвие правды. Куда, спрашивается, идти, когда в тебе уже нет достаточного заряда безумия? Правда - это нескончаемая агония. Правда в этом мире - смерть. Выбирай: умереть или врать.

Страницы