Первый роман

Луи-Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи» — цитаты из книги

Что ни говори, что ни проповедуй, а мир уходит от нас много раньше, чем мы уходим от мира.
Однажды вы начинаете всё меньше говорить о вещах, которыми больше всего дорожили, а уж если говорите, то через силу. Вы по горло сыты собственными разговорами. Всячески стараетесь их сократить. Потом совсем прекращаете. Вы же говорите уже тридцать лет. Вы даже не стараетесь больше быть правым. У вас пропадает желание сохранить даже капельку радостей, которую вы сумели себе выкроить. Всё становится противно. Теперь на пути, ведущем в никуда, вам достаточно всего лишь малость пожрать, согреться и как можно крепче уснуть. Чтобы возродить в себе интерес к жизни, следует изобрести новые гримасы, которые вы будете корчить перед другими. Но у вас уже нет сил менять репертуар. Вы бормочете что-то... →→→

Поэзия героического, не встречая сопротивления, покоряет тех, кто не идёт на войну, а ещё больше - тех, кого война безгранично обогащает.

Путешествовать — полезно, это заставляет работать воображение. Всё остальное — разочарование и усталость.

Когда ты лишён воображения, умереть — невелика штука; когда оно у тебя есть, смерть — это уже лишнее.

Быть может, непомерная тяжесть существования как раз и объясняется нашими мучительными стараниями прожить двадцать, сорок и больше лет разумно, вместо того чтобы просто-напросто быть самими собой, то есть грязными, жестокими, нелепыми.

Смелость не в том, чтобы прощать: мы и так слишком многое прощаем! А это служит нам дурную службу, и вот доказательство: недаром у нас последними из людей считаются добрые слуги.

Молодежь так спешит заняться любовью, так торопится хватать всё, что ей подсовывают под видом наслаждения, что не обращает внимания на чувства. Она слегка напоминает собой пассажиров, старающихся между двумя свистками сожрать всё, что им подали в вокзальном буфете.

Жизнь - это школа, где классный надзиратель-тоска постоянно шпионит за тобой. Нужно любой ценою делать вид, что ты поглощён чем-то страшно интересным, иначе она насядет на тебя и выгрызет тебе мозг. Сутки, которые сводятся просто к двадцати четырём часам, совершенно невыносимы.

Люди держатся за свои пакостные воспоминания, за свои несчастья - их от этого не отвадить. Таким способом они заполняют свою душу. Несправедливость настоящего заставляет их во что бы то ни стало обмазывать дерьмом будущее. В глубине души они одинаково справедливы и подлы. Такова уж человеческая натура.

Мы стареем быстро, к тому же бесповоротно, и замечаем это, когда, сами того не желая, свыкаемся со своими несчастьями.

Люди, ложащиеся спать, - грустное зрелище: видно, что им плевать на происходящее вокруг и они даже не пытаются понять, как и почему всё это происходит. Им, надутым, чуждым всякой щепетильности олухам, американцы они или нет, спать ничто не помешает. Совесть у них всегда спокойна.

Мука, она как уродина, на которой ты почему-то женился. Быть может, лучше в конце концов хоть немного полюбить её, чем выматываться, всю жизнь лупцуя? Ведь прикончить-то её всё равно не сможешь.

Она прочла всё, что написано о деторождении, особенно книги, самозабвенно-лирически воспевающие материнство и навсегда, если их полностью усвоить, отбивающие охоту совокупляться. У каждой добродетели своя порнография.

Философствовать — значит всего лишь испытывать страх на свой лад и трусливо обольщать себя иллюзиями.

В нас смолкает музыка, под которую плясала жизнь, - и всё тут. Молодость ушла умирать на край света, в безмолвие правды. Куда, спрашивается, идти, когда в тебе уже нет достаточного заряда безумия? Правда - это нескончаемая агония. Правда в этом мире - смерть. Выбирай: умереть или врать.

Коммерсанты, как мелкие, так и крупные, почитающие себя профессиональными хитрецами, на практике чаще всего оказываются сущими маралами. Моя мамаша тоже писала мне из Франции, уговаривая, как и во время войны, следить за своим здоровьем. Ляг я под нож гильотины, она и тогда бы сделала мне выговор за то, что я без кашне. Она не пропускала случая уверить меня, что мир - вещь безобидная и что она хорошо поступила, зачав меня.

Лошадям, тем везёт: они, как и мы, страдают от войны, зато их не заставляют под ней подписываться, притворяться, что веришь в неё. Лошади несчастны, но хоть свободны. Блядский энтузиазм, он, увы, только для нас!

Не стоит упираться, лучше покорно ждать: всё ведь кончается тем, что рано или поздно выходишь на улицу. В сущности, только её и надо принимать в расчёт. Ничего не поделаешь. Она нас поджидает. Не одному, не двум, не трём - каждому из нас приходится собираться с духом и отправляться на улицу. Сколько ни корчи гримасы, ни выпендривайся - всё равно приходится.

В общем, пока ты на войне, тебе долдонят, что в мирное время станет лучше, а проглотишь надежду, как конфету, и оказывается, что это дерьмо. Сперва боишься признать это вслух: в общем-то, мы все стараемся быть поприятней людям. А потом в один прекрасный день возьмёшь и вывалишь это во всеуслышание. Устаёшь ведь барахтаться в нищете. И тут каждый сразу находит, что ты дурно воспитан. Вот так-то.

Другая страна, другие люди, которые суетятся вокруг тебя несколько иным образом, утрата известной доли мелкого тщеславия, гордости, для которой нет больше оснований, привычной лжи и привычного эха, - этого довольно, чтобы голова пошла кругом и перед тобой зазияла вечность, смешная крошечная вечность, куда ты низвергаешься. Путешествовать - значит искать вот такую безделицу, кружащую голову дуракам.

- Мисс, вы, конечно, меня почти не знаете, но я вас уже люблю. Хотите выйти за меня?
Вот как я обратился к ней - вполне пристойно.
Ответа я не услышал, потому что в этот момент появился гигант вышибала, тоже весь в белом, и выбросил меня за дверь в ночь, быстро, просто, без ругани и грубостей, как напакостившего пса.
Возразить мне было нечего - всё по закону.

Пока военный не убивает, это форменный ребенок. Его легко развеселить. Думать он не приучен и поэтому, как только с ним заговоришь, должен решиться на тяжкое усилие, чтобы понять вас.

Два года - срок, необходимый для того, чтобы с первого взгляда безошибочно, словно инстинктивно, отдать себе отчёт в изменениях, успевших обезобразить лицо, когда-то даже очаровательное.
Смотришь на неё, с минуту сомневаешься, а потом принимаешь его таким, каким оно стало со всей возрастающей дисгармонией черт. Ничего не поделаешь! Приходится узнавать эту старательную карикатуру, выгравированную двумя годами. Примириться с временем, нашим портретом. Вот тогда можно сказать, что ты вполне узнал человека (как иностранную купюру, которую сначала побаиваешься и принять, и отбросить), что ты не сбился с дороги, а шёл по верному пути, неизменному пути, каким мы, не сговариваясь, шли ещё два года, - по пути гниения. Вот и всё.

В любом деле наихудшее из поражений - забывать, особенно забывать того, кто послал вас подыхать, да ещё раньше, чем вы уразумели, до какой степени люди скоты. Когда очутишься на краю ямы, не виляй, но и не забудь рассказать, не опуская ни слова, обо всём, что видел пакостного в людях, а потом отдавай концы и ныряй вниз. Какого ещё чёрта в жизни надо?

В конце концов, все мы плывём на одной большой галере и гребём что есть сил - с этим ведь не поспоришь. Сами как на гвоздях сидим и других с собой тянем. А что с этого имеем? Ничего. Одни удары дубинкой, вечные нехватки, брехню и прочее свинство.

Страницы