Первый роман

Луи-Фердинанд Селин «Путешествие на край ночи» — цитаты из книги

Что ни говори, что ни проповедуй, а мир уходит от нас много раньше, чем мы уходим от мира.
Однажды вы начинаете всё меньше говорить о вещах, которыми больше всего дорожили, а уж если говорите, то через силу. Вы по горло сыты собственными разговорами. Всячески стараетесь их сократить. Потом совсем прекращаете. Вы же говорите уже тридцать лет. Вы даже не стараетесь больше быть правым. У вас пропадает желание сохранить даже капельку радостей, которую вы сумели себе выкроить. Всё становится противно. Теперь на пути, ведущем в никуда, вам достаточно всего лишь малость пожрать, согреться и как можно крепче уснуть. Чтобы возродить в себе интерес к жизни, следует изобрести новые гримасы, которые вы будете корчить перед другими. Но у вас уже нет сил менять репертуар. Вы бормочете что-то... →→→

Поэзия героического, не встречая сопротивления, покоряет тех, кто не идёт на войну, а ещё больше — тех, кого война безгранично обогащает.

Быть может, непомерная тяжесть существования как раз и объясняется нашими мучительными стараниями прожить двадцать, сорок и больше лет разумно, вместо того чтобы просто-напросто быть самими собой, то есть грязными, жестокими, нелепыми.

Не стоит упираться, лучше покорно ждать: всё ведь кончается тем, что рано или поздно выходишь на улицу. В сущности, только её и надо принимать в расчёт. Ничего не поделаешь. Она нас поджидает. Не одному, не двум, не трём - каждому из нас приходится собираться с духом и отправляться на улицу. Сколько ни корчи гримасы, ни выпендривайся - всё равно приходится.

Жизнь - это школа, где классный надзиратель-тоска постоянно шпионит за тобой. Нужно любой ценою делать вид, что ты поглощён чем-то страшно интересным, иначе она насядет на тебя и выгрызет тебе мозг. Сутки, которые сводятся просто к двадцати четырём часам, совершенно невыносимы.

Люди держатся за свои пакостные воспоминания, за свои несчастья - их от этого не отвадить. Таким способом они заполняют свою душу. Несправедливость настоящего заставляет их во что бы то ни стало обмазывать дерьмом будущее. В глубине души они одинаково справедливы и подлы. Такова уж человеческая натура.

В общем, пока ты на войне, тебе долдонят, что в мирное время станет лучше, а проглотишь надежду, как конфету, и оказывается, что это дерьмо. Сперва боишься признать это вслух: в общем-то, мы все стараемся быть поприятней людям. А потом в один прекрасный день возьмёшь и вывалишь это во всеуслышание. Устаёшь ведь барахтаться в нищете. И тут каждый сразу находит, что ты дурно воспитан. Вот так-то.

Смелость не в том, чтобы прощать: мы и так слишком многое прощаем! А это служит нам дурную службу, и вот доказательство: недаром у нас последними из людей считаются добрые слуги.

Молодежь так спешит заняться любовью, так торопится хватать всё, что ей подсовывают под видом наслаждения, что не обращает внимания на чувства. Она слегка напоминает собой пассажиров, старающихся между двумя свистками сожрать всё, что им подали в вокзальном буфете.

В любом деле наихудшее из поражений - забывать, особенно забывать того, кто послал вас подыхать, да ещё раньше, чем вы уразумели, до какой степени люди скоты. Когда очутишься на краю ямы, не виляй, но и не забудь рассказать, не опуская ни слова, обо всём, что видел пакостного в людях, а потом отдавай концы и ныряй вниз. Какого ещё чёрта в жизни надо?

Лошадям, тем везёт: они, как и мы, страдают от войны, зато их не заставляют под ней подписываться, притворяться, что веришь в неё. Лошади несчастны, но хоть свободны. Блядский энтузиазм, он, увы, только для нас!

Подошёл поезд. При виде паровоза я заколебался. Я обнял Молли со всем мужеством, какое у меня ещё оставалось. На этот раз мне было по-настоящему больно - за неё, себя, всех.
Может быть, мы ищем в жизни именно это, только это - нестерпимую боль, чтобы стать самими собой перед тем, как умереть.

- Мисс, вы, конечно, меня почти не знаете, но я вас уже люблю. Хотите выйти за меня?
Вот как я обратился к ней - вполне пристойно.
Ответа я не услышал, потому что в этот момент появился гигант вышибала, тоже весь в белом, и выбросил меня за дверь в ночь, быстро, просто, без ругани и грубостей, как напакостившего пса.
Возразить мне было нечего - всё по закону.

Люди, ложащиеся спать, - грустное зрелище: видно, что им плевать на происходящее вокруг и они даже не пытаются понять, как и почему всё это происходит. Им, надутым, чуждым всякой щепетильности олухам, американцы они или нет, спать ничто не помешает. Совесть у них всегда спокойна.

Путешествовать — полезно, это заставляет работать воображение. Всё остальное — разочарование и усталость.

Мука, она как уродина, на которой ты почему-то женился. Быть может, лучше в конце концов хоть немного полюбить её, чем выматываться, всю жизнь лупцуя? Ведь прикончить-то её всё равно не сможешь.

Другая страна, другие люди, которые суетятся вокруг тебя несколько иным образом, утрата известной доли мелкого тщеславия, гордости, для которой нет больше оснований, привычной лжи и привычного эха, - этого довольно, чтобы голова пошла кругом и перед тобой зазияла вечность, смешная крошечная вечность, куда ты низвергаешься. Путешествовать - значит искать вот такую безделицу, кружащую голову дуракам.

Когда, старея, думаешь о тех, кто был причастен к твоей жизни, их эгоизм предстаёт тебе таким же непреходящим, как сталь и платина, и ещё более нескончаемым, чем само время. В молодости мы оправдываем самое заскорузлое безразличие и самое циничное хамство не знаю уж какими вывертами неискушённого романтизма. Но позднее, когда жизнь уже показала, сколько хитрости, изворотливости, злости требуется хотя бы для того, чтобы с грехом пополам просуществовать при тридцати семи градусах, понимаешь, остепенившись и посерьёзнев, всё свинство, какое таится в твоём прошлом.

Мы теряем большую часть молодости по собственной неловкости. Было очевидно, что моя возлюбленная окончательно бросит меня - и скоро. Тогда я ещё не усвоил, что есть два совершенно различных человечества - богатое и бедное. Потребовались двадцать лет и война, чтобы научить меня не высовываться из своей норы и осведомляться, сколько стоят вещи и люди, прежде чем к ним привязываться.

Два года - срок, необходимый для того, чтобы с первого взгляда безошибочно, словно инстинктивно, отдать себе отчёт в изменениях, успевших обезобразить лицо, когда-то даже очаровательное.
Смотришь на неё, с минуту сомневаешься, а потом принимаешь его таким, каким оно стало со всей возрастающей дисгармонией черт. Ничего не поделаешь! Приходится узнавать эту старательную карикатуру, выгравированную двумя годами. Примириться с временем, нашим портретом. Вот тогда можно сказать, что ты вполне узнал человека (как иностранную купюру, которую сначала побаиваешься и принять, и отбросить), что ты не сбился с дороги, а шёл по верному пути, неизменному пути, каким мы, не сговариваясь, шли ещё два года, - по пути гниения. Вот и всё.

Маршировали мы долго. Одна улица, другая, и на каждой гражданские с жёнами подбадривают нас и цветы нам кидают, а на террасах, у вокзалов, в церквах полным-полно народу. Да уж, патриотов тогда хватало! Потом их поубавилось. Потом пошёл дождь, и стало их ещё меньше, а затем и овации прекратились.

Может быть, и в нас, и на земле, и на небе страшно только одно - то, что не высказано вслух. Мы обретём спокойствие не раньше, чем раз и навсегда выскажем всё; тогда наконец наступит тишина, и мы перестанем бояться молчать. Так когда-нибудь и будет.

Вот говорят: век скорости. Это где? Все болтают: большие перемены. В чём? По правде сказать, ничего не изменилось. Все по-прежнему любуются сами собой, и точка. И это тоже не ново. Изменились одни слова, да и те не очень: одно-другое, мелочь всякая.

Пока Лола осыпала меня бранью, я внимательно присматривался к ней и даже отчасти гордился тем, что моя бесстрастность, нет, не бесстрастность, а радость становится по контрасту тем полней, чем забористей Лола ругается.
До чего мы все красивы изнутри!

Она прочла всё, что написано о деторождении, особенно книги, самозабвенно-лирически воспевающие материнство и навсегда, если их полностью усвоить, отбивающие охоту совокупляться. У каждой добродетели своя порнография.

Страницы