Харуки Мураками «Норвежский лес» — цитаты из книги

— Слышь? Скажи мне что-нибудь? — попросила Мидори, уткнувшись мне в грудь.
— Что, например?
— Что угодно. Чтобы мне стало приятно.
— Ты — хорошенькая.
— Мидори, — сказала она. — Имя добавляй.
— Очень хорошенькая... Мидори, — исправился я.
— Очень — это сколько?
— Хватит, чтобы обрушились горы и высохло море.
Мидори подняла на меня глаза.
— Как странно ты говоришь...
— Трогательно от тебя такое слышать, — рассмеялся я.
— Скажи ещё что-нибудь хорошее.
— Я люблю тебя, Мидори.
— Как сильно?
— Как медведя весной.
— Медведя весной... — опять подняла на меня глаза Мидори. — Что это значит — «медведя весной»?
— Ты бредёшь в одиночестве по весеннему лугу. Навстречу тебе выходит медвежонок с мягкой,... →→→

Разглядывая витавшие в безмолвном пространстве частички света, я пытался разобраться в себе. Что мне нужно? И что нужно людям от меня? Я не мог подыскать достойный ответ. Иногда я протягивал к витающим частичкам света руку, но пальцы ничего не касались.

Когда задули холодные осенние ветры, она, бывало, прижималась к моей руке. Через толстый ворс её пальто я ощущал тепло. Она брала меня под руку, ладошкой залезала мне в карман, а когда холодно становилось невыносимо, дрожала, крепко уцепившись за меня. Но это ни о чём не говорило. В её поведении не было ничего двусмысленного. Я продолжал идти как ни в чём ни бывало, руки в карманах. Обувь у нас была на резиновой подошве, и шаги почти не слышались. Лишь сухо шуршало под ногами, когда мы наступали на опавшие листья огромных платанов. Я вслушивался в шуршание листьев, и мне становилось жаль Наоко. Ей была нужна не моя, а чья-нибудь рука. Ей требовалось не моё, а чьё-нибудь тепло. И я начал чувствовать себя виноватым за то, что я — это я.
Чем больше зима вступала в свои права, тем... →→→

«Тихое мирное одинокое воскресенье», — попробовал сказать я вслух. По воскресеньям я не завожу пружину.

— Ты правда меня никогда не забудешь? — тихо, почти шёпотом спросила она.
— Никогда, — ответил я. — Мне тебя незачем забывать.
И всё же память продолжала неумолимо стираться. Я забыл уже очень многое. Но, извлекая то, что ещё помню, я пишу. Иногда мне становится очень тревожно. Я вдруг спрашиваю себя: а не потерял ли я уже что-нибудь важное? Внутри у меня есть тёмное место, которое можно назвать задворками памяти. Вот я и думаю: не превратились ли там какие-то важные воспоминания в мягкую грязь?

Память о Наоко стиралась всё больше, а её саму я понимал глубже и глубже. Сейчас мне ясно, почему она попросила: «Не забывай меня!» Естественно, знала об этой причине и она сама. Знала, что память постепенно сотрётся во мне. Поэтому Наоко ничего не оставалось — только... →→→

— Тебе не бывает страшно, за то, как жизнь сложится? — спросил я.
— Я не такой идиот. Ещё как бывает. И это естественно. Только я не признаю эту аксиому. Стараюсь на все сто процентов и делаю, пока получается. Что хочется — беру, что нет — прохожу мимо. Так и живу. Не ладится дело — думаю с того места, где не заладилось. Если разобраться, в несправедливом обществе, наоборот, можно проявить свои способности.
— Отдаёт эгоизмом, — заметил я.
— Но я ведь не жду, пока плод сам упадёт мне на голову. Я по-своему стараюсь как могу. Раз в десять больше тебя, например.
— Это точно, — признал я.
— Поэтому иногда смотрю на людей — и становится тошно. Почему они не пытаются стараться? Палец о палец не ударят, а только кричат на всех углах о несправедливости.
Я... →→→

— Где ты сейчас? — тихо спросила она.
Где я сейчас?
Держа в руке трубку, я поднял голову и осмотрелся. «Где я сейчас?» Но я не знал, где. Даже не мог представить. Что это за место? В моих глазах отражались лишь бесчисленные фигуры бредущих в никуда пешеходов. И только я продолжал взывать к Мидори из самой сердцевины ниоткуда.

Стоял день начала осени — такой же ясный и отчётливый, как и ровно год назад, когда я ездил к Наоко в Киото. Белые и тонкие, как кости, облака. Высокое, словно распахнутое небо. «Снова осень», — подумал я. Запах ветра, оттенки солнечных лучей, расцветшие в высокой траве маленькие цветы, особые тени звуков напоминали мне о её приходе. С каждой сменой времени года постепенно увеличивается расстояние между мной и мертвецами. Кидзуки по-прежнему семнадцать, Наоко — двадцать один... навеки.

— А почему ты на лекции не отозвался на перекличке? Твоя же фамилия — Ватанабэ? Ватанабэ Тоору.
— Да.
— Тогда почему ты промолчал?
— Сегодня не хотелось отвечать.
Она сняла очки, положила их на стол и впилась в меня взглядом, будто заглядывая в клетку с редкими животными.
— «Сегодня не хотелось отвечать», — повторила она. — Ты говоришь, как Хамфри Богарт. Спокойно и уверенно.
— Да ну? Я обычный. Таких, как я — пруд пруди.

Я думал о себе, о шагавшей рядом красивой девушке, о нас с ней и опять о себе. В таком возрасте всё, что видишь, чувствуешь и мыслишь, в конечном итоге, подобно бумерангу, возвращается к тебе же. Вдобавок ко всему, я был влюблён. И любовь эта привела меня в очень непростое место. Поэтому я не мог позволить себе отвлекаться на какой-то пейзаж.
Однако сейчас в моей памяти первым всплывает именно это: запах травы, прохладный ветер, линия холмов, лай собаки. И вспоминается прежде всего остального — отчётливее некуда. Настолько, что кажется: протяни руку — и до всего можно дотронуться. Однако в пейзаже этом не видно людей. Никого нет: ни Наоко, ни меня. Куда мы могли исчезнуть?.. И почему такое происходит? Всё, что мне тогда представлялось важным: и она, и я, и мой мир — всё куда-то... →→→

— Любишь одиночество? — спросила она, подпирая руками щёки. — В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех.
— Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, — сказал я. — Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.

— Как сильно ты меня любишь?
— Как если бы расплавились и стали маслом все тигры джунглей в мире.
— Хм-м, — недовольно протянула Мидори.

В то время в моём окружении имелся только один человек, который читал Фитцджеральда. Благодаря этому мы и подружились. Звали его Нагасава. Он учился на два курса старше меня на юрфаке Токийского университета. Мы жили в одном общежитии и знали друг друга в лицо. Когда однажды я, греясь на солнышке в столовой, читал «Великого Гэтсби», он присел рядом и спросил, что за книга. Я ответил.
— Интересная? — осведомился он.
— Перечитываю в третий раз. И чем больше читаю, тем больше интересных мест.
— Читающий в третий раз «Великого Гэтсби», пожалуй, может стать моим другом, — раздумчиво произнёс он.
Так мы и подружились. Было это в октябре.

Эти образы Наоко накатывались на меня, как волны прибоя, и уносили моё тело в странное место. В том странном месте я жил вместе с мертвецами. Там жила Наоко, и мы даже могли с ней говорить и обниматься. В том месте смерть не определяла завершение жизни. Там смерть была лишь одной из множества вещей, составляющих жизнь. Наоко продолжала жить там умершей. И говорила мне: «Всё в порядке, Ватанабэ, это просто смерть. Не обращай внимания».
В том месте я не чувствовал горечи. Потому что смерть была смертью, а Наоко оставалась Наоко. «Видишь, всё хорошо. Я же здесь», — стыдливо улыбаясь, говорила она. Эта её привычка смягчала мне сердце и успокаивала боль. И я думал: «Если это и есть смерть, то не такая она и плохая штука». «Да, смерть — это пустяки, — вторила Наоко. — Смерть — просто... →→→

Где и как я скитался, не знаю. В памяти остались сплошные пейзажи, запахи и звуки, но я ни за что не смогу вспомнить, где их видел, слышал и чувствовал. А тем более — в каком порядке. Я перебирался из города в город на поездах, автобусах, а порой и на попутных грузовиках, расстилал спальный мешок и ночевал в любых подходящих местах: на пустырях и набережных, в парках и на вокзалах. Приходилось проситься на постой в полицейский участок, укладываясь рядом с могилами. Мне было всё равно, где спать, главное — чтобы не мешали, и я никому не мешал. Я закутывал тело, уставшее в пути, в спальный мешок, отхлёбывал дешёвый виски и сразу засыпал. В приветливых городах мне приносили поесть, давали средство от комаров; в неприветливых — вызывали полицию и прогоняли из парков. В любом случае, мне... →→→

— А знаешь, что мне больше всего нравится в порно-кинотеатрах?
— Даже представить себе не могу.
— Когда начинается сексуальная сцена, слышно, как на соседних местах сглатывают слюну, — сказала Мидори. — Вот этот самый звук. Он такой милый.

«Эй, Кидзуки, здесь — жуткий мир», — думал я. Эти придурки получают зачёты, выходят в люди и строят общество подлецов.

По существу, нам обоим интересны только мы сами. В этом и есть вся разница, высокомерие это или нет... Интерес наш — лишь к собственным мыслям, чувствам, поступкам.

Чем мы с Ватанабэ ещё похожи — так это отсутствием желания, чтобы нас понимали другие, — сказал Нагасава. — Этим мы и отличаемся от остальных. Все они только суетятся, как бы их правильно поняли. Но я не такой, да и Ватанабэ — тоже. Нам плевать, поймут нас или нет. Мы — это мы, они — это они.

Обычным девушкам глубоко безразлично, справедливо они поступают или нет. Они размышляют не с позиций справедливости, а красиво это или нет, и что нужно делать, чтобы стать счастливой. «Справедливость» — слово характерное для мужчин.

Апрель — слишком грустная пора, чтобы проводить её в одиночестве. В апреле все кажутся счастливыми.

Люди выглядят счастливыми, каждый по-своему. Я не знаю, счастливы они на самом деле или просто выглядят такими. В любом случае, посреди славного полдня в конце сентября люди казались счастливыми, и мне было грустно как никогда. Казалось, я один не вписываюсь в этот пейзаж.

В комнате с задёрнутыми шторами я ненавидел весну. Я ненавидел всё, что принесла мне весна, ненавидел тупую боль, которую она вызвала в моём теле. Я никогда и ничего так сильно не мог ненавидеть.

— Сейчас твёрдый?
— Лоб?
— Дурак! — прыснула Наоко.
— Если ты о том, встал или нет, то, конечно, да.
— Прекрати это своё "конечно".
— Хорошо, не буду.
— Как это — тяжело?
— Что?
— Когда твёрдый?
— Тяжело? — переспросил я.
— Ну, в смысле, тягостно?
— Как посмотреть.
— Давай помогу?
— Рукой?
— Да, — сказала Наоко. — Если честно, он уже долго тычется в меня — аж больно.

Лица наши разделяли сантиметров тридцать, но мне показалось, что Наоко — за несколько световых лет от меня.

Рэйко хорошенько размяла пальцы и заиграла «Norwegian Wood». Она вкладывала в мелодию всю душу, но порыву чувств при этом не поддавалась. Я тоже достал из кармана сто иен и опустил в копилку.
— Спасибо, — улыбнулась Рэйко.
— Иногда я слушаю и мне становится невыносимо грустно. Не знаю, почему, но мне кажется, что я заблудилась в дремучем лесу, — сказала Наоко. — Я одна, темно и холодно, никто не придёт и не спасёт. Поэтому она не играет эту песню, пока я не попрошу.
— Как в «Касабланке», — тихонько рассмеялась Рэйко.

Страницы