Современная литература

Харуки Мураками «Мой любимый sputnik» — цитаты из книги

Я люблю этого человека. Точно. (Лёд, как и должно быть, — холодный, розы, как и прежде, — красные.) И любовь меня куда-то уносит. Но вытащить себя из этого мощного потока невозможно. Ни единого шанса. Кто знает, вдруг несёт меня в совершенно особый, неизведанный мир. А может, это — опасное место. И там уже притаилось нечто (некто?...), и оно глубоко, смертельно ранит меня. Наверное, я потеряю всё, что имею. Но пути назад уже нет. Остаётся лишь одно — довериться потоку. Пусть даже такой человек — «Я», сгорит в нём дотла, навсегда исчезнет, пусть.

У каждого человека так: ты можешь получить что-то особое от судьбы только в какое-то определённое время своей жизни. Это — будто крошечный язычок огня. Люди осторожные, внимательные и удачливые способны его сберечь, раздуть из него большое пламя и потом жить, подняв высоко над головой уже факел с этим огнём. Но если хоть раз его потеряешь — больше он к тебе никогда уже не вернётся.

Я всегда испытываю лёгкое замешательство, когда приходится говорить о себе. Сбивает с толку классический парадокс самой постановки вопроса — «Что есть „я“?» Если представить, сколько всякой правды о себе я знаю, понятно, что нет на свете такого человека, который мог бы поведать обо мне больше, чем я сам. Но когда я рассказываю о себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа (это происходит в силу самых разных соображений — жизненных ценностей, степени восприимчивости, моих способностей как наблюдателя). То есть я выбираю: о чём говорить, о чём нет, даю себе определения, и получается нечто, обструганное со всех сторон. Вот и спрашивается, сколько в таком «я» остаётся объективной правды от меня настоящего? Это очень меня волнует. Всегда волновало.

Что такое одиночество? Оно похоже на чувство, которое накрывает тебя, когда в дождливый вечер стоишь возле устья большой реки и долго-долго смотришь, как огромные потоки воды вливаются в море. Ты когда-нибудь стоял так — вечером под дождём возле устья большой реки, наблюдая, как её потоки вливаются в море? Бывало с тобой такое?
Морковка не ответил.
— А со мной было, — произнёс я.
Морковка смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Много-много речной воды и много-много морской воды сливается в один поток, ты смотришь на это, и на душе у тебя становится так грустно и одиноко... Отчего? Я и сам толком не пойму. Но это действительно так. Хорошо, если б ты тоже когда-нибудь это увидел.

В юности я начал проводить невидимую границу между собой и другими людьми. Кто бы ни был передо мной, я сохранял определённую дистанцию и отслеживал, как ведёт себя другой человек, — лишь бы только он не смог ко мне приблизиться. Я не принимал за чистую монету всё, что мне говорили. Моя душа могла захлёбываться от чувств к этому миру, но их вызывали только книги и музыка. Что говорить — я был одиноким человеком.

Почему все должны быть такими одинокими? Почему это необходимо — быть такими одинокими? Столько людей живёт в этом мире, каждый из нас что-то жадно ищет в другом человеке, и всё равно мы остаёмся такими же бесконечно далёкими, оторванными друг от друга. Почему так должно быть? Ради чего? Может, наша планета вращается, подпитываясь людским одиночеством?

Скорее всего, со временем расстояние между нами будет всё больше и больше. От этой мысли на душе стало тяжело. Ночь, дует сильный ветер, на высокой каменной стене висит, цепляясь изо всех сил, бессмысленное насекомое. Висит без причины, без плана, без веры. Таким я себя почувствовал. Сумирэ говорит, что в разлуке со мной ей «грустно». Но рядом с ней — Мюу. А у меня нет никого. У меня есть только я. Впрочем, как и всегда.

Когда-то давно на пресс-конференции после премьеры фильма «Дикая банда» режиссёра Сэма Пекинпа одна журналистка, подняв руку, задала вопрос: «Скажите, почему в картине вам нужно было показывать так много крови? В чём причина?» Произнесла она это довольно резко. Один из актеров, снимавшихся в фильме, — Эрнест Боргнайн — с некоторой растерянностью на лице взял слово: «Вы позволите?.. Леди, человек так устроен: если в него выстрелить, польётся кровь».

Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь невероятно легко всё объяснить, — наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: «Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной-единственной книги».

Всю дорогу мы казались замечательными попутчиками, хотя были всего лишь одинокими металлическими болванками, и каждая описывала круги по собственной орбите. Издалека они смотрятся прекрасными падающими звёздами. А на самом деле там — мы, запертые поодиночке, как преступники, внутри этих железок, и летим неизвестно куда. Если случайно орбиты двух спутников совпадают, тогда мы и встречаемся. И соприкоснувшись, даже способны узнать друг в друге родную душу. Но лишь на мгновение. Чтобы в следующий миг вновь оказаться в абсолютном одиночестве. Пока не сгорим где-нибудь дотла и не превратимся вообще в ничто.

Вдруг я вспомнил былые, давно ушедшие дни. Где и когда, интересно, объявили о том, что мой «период роста и развития» (вот правильное название!) закончился? Неужели — всё, конец моей юности? Ведь ещё совсем недавно — да точно недавно! — я был только на полдороге к зрелости. Несколько песен Хьюи Льюиса и «Ньюз» были хитами. Всего несколько лет прошло. А сейчас? Кручусь по замкнутому кругу — вот что сейчас. Продолжаю наматывать виток за витком на одном и том же месте. Двигаюсь в никуда, без цели, знаю это, но не могу остановиться. Нельзя мне останавливаться. Без этого я не справлюсь с жизнью.

Иногда на меня обрушивается такая тоска, такая беспомощность — будто разваливается вся конструкция мира: правила, устои, ориентиры — раз! — и перестают существовать. Рвутся узы земного притяжения, и мою одинокую фигуру уносит во мрак космического пространства. А я даже не знаю, куда лечу.
— Как потерявшийся спутник?
— Да, пожалуй.

— Как это легко — рассуждать о других людях!

— Если ты не можешь вот «так легко рассуждать о других людях», это значит, что мир вокруг тебя превратился в очень мрачное и опасное место.

— Просто так ненавидеть человека — нет, это не про меня. Я так не умею.

— Это наверняка потому, что ты ни от кого ничего не ждёшь...

— Прежде всего надо успокоиться. Как? Ну, например... можно считать.
— Что дальше?
— М-м... Неплохо задуматься об огурцах, которые летом, где-то после полудня, лежат в холодильнике. Это я так говорю, конечно, только для примера.
— Постой-ка, — начала Сумирэ после небольшой паузы, — ты что, когда занимаешься сексом, всегда думаешь об огурцах, которые летним днём лежат в холодильнике?
— Не всегда.
— Иногда?
— Иногда, — ответил я.
Сумирэ скорчила недовольную гримасу и несколько раз покачала головой.
— Ты... да-а, ты ещё страннее, чем кажешься с виду.

Мир расширялся беспредельно, и в то же время имел жёсткие границы. Несколько чётких образов — только образов — безмолвно двигались мимо по собственному тёмному коридору. Словно медузы или души, плывущие по воздуху. Однако я решил не смотреть в их сторону. Стоит мне хоть чем-то себя выдать, дать им понять, что я их заметил, они тут же — никаких сомнений — начнут приобретать какой-то Смысл. А Смысл сразу возьмёт и привяжется к Временному характеру, и тот, не спрашивая моего согласия, просто выпихнет меня на поверхность. Я наглухо запер свою душу и стал ждать, пока их процессия окончательно не пройдёт мимо.

Мир за окном похож на ад: ослепительное пекло. Скалы, небо, море — всё сверкает и искрится на солнце, сливаясь в сплошной белый цвет. Когда смотришь какое-то время на эту картину, уже перестаёшь различать, где скалы, где небо, где море, и только видишь, как они плавятся в одно общее месиво, проглотив границы друг друга.

Этот берег был слишком спокоен, чтобы наведываться сюда в полном одиночестве, слишком — даже чересчур — красив. Что-то здесь навевало мысли о смерти. Особого рода смерти.

Я вдруг обнаружил: в какой-то момент окружающий мир навсегда потерял отдельные краски. Отсюда, с этой обшарпанной вершины, посреди руин пустых чувств я смог разглядеть свою жизнь далеко вперёд. Она мне напомнила иллюстрацию из одного научно-фантастического романа, которую я видел в детстве: дикий, пустынный пейзаж необитаемой планеты. Ни малейших признаков жизни. Чудовищно длинный день, а воздух — то раскалённый, то ледяной. Космический корабль, что доставил меня сюда, как-то незаметно пропал из виду. Идти больше некуда.

Во всём, в чём, как нам кажется, мы довольно здорово разбираемся, спрятано ещё ровно столько же, в чём мы абсолютно не разбираемся.

Разве кто-то способен точно провести границу между морем и тем, что в нём отражается? Или сказать, чем падающий дождь отличается от печали и одиночества?