Современная литература

Харуки Мураками «Мой любимый sputnik» — цитаты из книги

Всю дорогу мы казались замечательными попутчиками, хотя были всего лишь одинокими металлическими болванками, и каждая описывала круги по собственной орбите. Издалека они смотрятся прекрасными падающими звёздами. А на самом деле там — мы, запертые поодиночке, как преступники, внутри этих железок, и летим неизвестно куда. Если случайно орбиты двух спутников совпадают, тогда мы и встречаемся. И соприкоснувшись, даже способны узнать друг в друге родную душу. Но лишь на мгновение. Чтобы в следующий миг вновь оказаться в абсолютном одиночестве. Пока не сгорим где-нибудь дотла и не превратимся вообще в ничто.

Я люблю этого человека. Точно. (Лёд, как и должно быть, — холодный, розы, как и прежде, — красные.) И любовь меня куда-то уносит. Но вытащить себя из этого мощного потока невозможно. Ни единого шанса. Кто знает, вдруг несёт меня в совершенно особый, неизведанный мир. А может, это — опасное место. И там уже притаилось нечто (некто?...), и оно глубоко, смертельно ранит меня. Наверное, я потеряю всё, что имею. Но пути назад уже нет. Остаётся лишь одно — довериться потоку. Пусть даже такой человек — «Я», сгорит в нём дотла, навсегда исчезнет, пусть.

У каждого человека так: ты можешь получить что-то особое от судьбы только в какое-то определённое время своей жизни. Это — будто крошечный язычок огня. Люди осторожные, внимательные и удачливые способны его сберечь, раздуть из него большое пламя и потом жить, подняв высоко над головой уже факел с этим огнём. Но если хоть раз его потеряешь — больше он к тебе никогда уже не вернётся.

Любая причина или логическое заключение, с помощью которых можешь невероятно легко всё объяснить, — наверняка западня. Знаю по собственному опыту. Кто-то сказал: «Лучше вовсе не объяснять того, что можно объяснить с помощью одной-единственной книги».

Что такое одиночество? Оно похоже на чувство, которое накрывает тебя, когда в дождливый вечер стоишь возле устья большой реки и долго-долго смотришь, как огромные потоки воды вливаются в море. Ты когда-нибудь стоял так — вечером под дождём возле устья большой реки, наблюдая, как её потоки вливаются в море? Бывало с тобой такое?
Морковка не ответил.
— А со мной было, — произнёс я.
Морковка смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Много-много речной воды и много-много морской воды сливается в один поток, ты смотришь на это, и на душе у тебя становится так грустно и одиноко... Отчего? Я и сам толком не пойму. Но это действительно так. Хорошо, если б ты тоже когда-нибудь это увидел.

Почему все должны быть такими одинокими? Почему это необходимо — быть такими одинокими? Столько людей живёт в этом мире, каждый из нас что-то жадно ищет в другом человеке, и всё равно мы остаёмся такими же бесконечно далёкими, оторванными друг от друга. Почему так должно быть? Ради чего? Может, наша планета вращается, подпитываясь людским одиночеством?

Когда-то давно на пресс-конференции после премьеры фильма «Дикая банда» режиссёра Сэма Пекинпа одна журналистка, подняв руку, задала вопрос: «Скажите, почему в картине вам нужно было показывать так много крови? В чём причина?» Произнесла она это довольно резко. Один из актеров, снимавшихся в фильме, — Эрнест Боргнайн — с некоторой растерянностью на лице взял слово: «Вы позволите?.. Леди, человек так устроен: если в него выстрелить, польётся кровь».

Скорее всего, со временем расстояние между нами будет всё больше и больше. От этой мысли на душе стало тяжело. Ночь, дует сильный ветер, на высокой каменной стене висит, цепляясь изо всех сил, бессмысленное насекомое. Висит без причины, без плана, без веры. Таким я себя почувствовал. Сумирэ говорит, что в разлуке со мной ей «грустно». Но рядом с ней — Мюу. А у меня нет никого. У меня есть только я. Впрочем, как и всегда.

Я всегда испытываю лёгкое замешательство, когда приходится говорить о себе. Сбивает с толку классический парадокс самой постановки вопроса — «Что есть „я“?» Если представить, сколько всякой правды о себе я знаю, понятно, что нет на свете такого человека, который мог бы поведать обо мне больше, чем я сам. Но когда я рассказываю о себе, то как рассказчик, естественно, провожу ревизию себя как объекта рассказа (это происходит в силу самых разных соображений — жизненных ценностей, степени восприимчивости, моих способностей как наблюдателя). То есть я выбираю: о чём говорить, о чём нет, даю себе определения, и получается нечто, обструганное со всех сторон. Вот и спрашивается, сколько в таком «я» остаётся объективной правды от меня настоящего? Это очень меня волнует. Всегда волновало.

В юности я начал проводить невидимую границу между собой и другими людьми. Кто бы ни был передо мной, я сохранял определённую дистанцию и отслеживал, как ведёт себя другой человек, — лишь бы только он не смог ко мне приблизиться. Я не принимал за чистую монету всё, что мне говорили. Моя душа могла захлёбываться от чувств к этому миру, но их вызывали только книги и музыка. Что говорить — я был одиноким человеком.

Разве кто-то способен точно провести границу между морем и тем, что в нём отражается? Или сказать, чем падающий дождь отличается от печали и одиночества?

Мир расширялся беспредельно, и в то же время имел жёсткие границы. Несколько чётких образов — только образов — безмолвно двигались мимо по собственному тёмному коридору. Словно медузы или души, плывущие по воздуху. Однако я решил не смотреть в их сторону. Стоит мне хоть чем-то себя выдать, дать им понять, что я их заметил, они тут же — никаких сомнений — начнут приобретать какой-то Смысл. А Смысл сразу возьмёт и привяжется к Временному характеру, и тот, не спрашивая моего согласия, просто выпихнет меня на поверхность. Я наглухо запер свою душу и стал ждать, пока их процессия окончательно не пройдёт мимо.

Иногда на меня обрушивается такая тоска, такая беспомощность — будто разваливается вся конструкция мира: правила, устои, ориентиры — раз! — и перестают существовать. Рвутся узы земного притяжения, и мою одинокую фигуру уносит во мрак космического пространства. А я даже не знаю, куда лечу.
— Как потерявшийся спутник?
— Да, пожалуй.

Вдруг я вспомнил былые, давно ушедшие дни. Где и когда, интересно, объявили о том, что мой «период роста и развития» (вот правильное название!) закончился? Неужели — всё, конец моей юности? Ведь ещё совсем недавно — да точно недавно! — я был только на полдороге к зрелости. Несколько песен Хьюи Льюиса и «Ньюз» были хитами. Всего несколько лет прошло. А сейчас? Кручусь по замкнутому кругу — вот что сейчас. Продолжаю наматывать виток за витком на одном и том же месте. Двигаюсь в никуда, без цели, знаю это, но не могу остановиться. Нельзя мне останавливаться. Без этого я не справлюсь с жизнью.

Я вдруг обнаружил: в какой-то момент окружающий мир навсегда потерял отдельные краски. Отсюда, с этой обшарпанной вершины, посреди руин пустых чувств я смог разглядеть свою жизнь далеко вперёд. Она мне напомнила иллюстрацию из одного научно-фантастического романа, которую я видел в детстве: дикий, пустынный пейзаж необитаемой планеты. Ни малейших признаков жизни. Чудовищно длинный день, а воздух — то раскалённый, то ледяной. Космический корабль, что доставил меня сюда, как-то незаметно пропал из виду. Идти больше некуда.

Мир за окном похож на ад: ослепительное пекло. Скалы, небо, море — всё сверкает и искрится на солнце, сливаясь в сплошной белый цвет. Когда смотришь какое-то время на эту картину, уже перестаёшь различать, где скалы, где небо, где море, и только видишь, как они плавятся в одно общее месиво, проглотив границы друг друга.

Во всём, в чём, как нам кажется, мы довольно здорово разбираемся, спрятано ещё ровно столько же, в чём мы абсолютно не разбираемся.

— Как это легко — рассуждать о других людях!

— Если ты не можешь вот «так легко рассуждать о других людях», это значит, что мир вокруг тебя превратился в очень мрачное и опасное место.

— Прежде всего надо успокоиться. Как? Ну, например... можно считать.
— Что дальше?
— М-м... Неплохо задуматься об огурцах, которые летом, где-то после полудня, лежат в холодильнике. Это я так говорю, конечно, только для примера.
— Постой-ка, — начала Сумирэ после небольшой паузы, — ты что, когда занимаешься сексом, всегда думаешь об огурцах, которые летним днём лежат в холодильнике?
— Не всегда.
— Иногда?
— Иногда, — ответил я.
Сумирэ скорчила недовольную гримасу и несколько раз покачала головой.
— Ты... да-а, ты ещё страннее, чем кажешься с виду.

Этот берег был слишком спокоен, чтобы наведываться сюда в полном одиночестве, слишком — даже чересчур — красив. Что-то здесь навевало мысли о смерти. Особого рода смерти.

— Просто так ненавидеть человека — нет, это не про меня. Я так не умею.

— Это наверняка потому, что ты ни от кого ничего не ждёшь...