Первый роман

Фрэнсис Скотт Фицджеральд «По эту сторону рая» - цитаты из книги

Каждый писатель должен бы писать свою книгу так, будто в тот день, когда он её закончит, ему отрубят голову.

Спичка погасла.
— Темно, как в колодце.
— Теперь мы — только голоса, — тихо проговорила Элинор. — Слабые, одинокие голоса.

- Вы ведь меня не любите. Вы не собирались на мне жениться. Разве не так?
- Это сумерки виноваты, - недоуменно произнёс Эмори. - Я как-то не осознал, что говорю вслух. Но я люблю вас... или обожаю... или боготворю...
- Это на вас похоже - проиграть за пять секунд всю гамму эмоций.
Он невольно улыбнулся.

- А почему обязательно нужно делать то, что нужно сейчас? Мне всегда кажется, что именно это делать ни к чему.
- Это нужно потому, что мы не индивидуумы, а личности...

Как остывающий чайник отдаёт тепло, так мы на протяжении всего отрочества и юности отдаём калории добродетели. Это и называется непосредственностью.

Человек сентиментальный воображает, что любовь может длиться, - романтик вопреки всему надеется, что конец близко.

В одном я уверен: кельтом ты проживёшь свою жизнь и кельтом умрёшь; так что если ты не используешь небо как неизменное мерило для своих идей, земля будет столь же неизменно опрокидывать твои честолюбивые замыслы.

Всю дорогу она, запинаясь, рассказывала о себе, и любовь в сердце Эмори медленно убывала вместе с луной. У дверей её дома они по привычке чуть не поцеловались, но она не кинулась ему на шею, да и он не раскрыл ей объятия, как было бы неделю назад. Минуту они постояли ненавидя друг друга с лютой печалью. Но Эмори и раньше любил в Элинор самого себя и теперь ненавидел лишь зеркало.

— А вы всё держите меня за руку, это рискованно, ведь вы ещё не видели моего лица.

...всё-таки свинство, что всякая настоящая любовь - на девяносто пять процентов страсть плюс щепотка ревности.

Не осталось мудрецов, не осталось героев; Бэрн Холидэй исчез, словно никогда и не жил, монсеньёр умер; Эмори одолел сотни книг, сотни лживых вымыслов; он долго и жадно прислушивался к людям, которые притворялись, что знают, а не знали ничего. Мистические откровения святых, некогда наполнявшие его благоговением, теперь слегка ему претили. Байроны и Бруки, бросавшие жизни вызов с горных вершин, оказались на поверку позёрами и фланёрами...

В. - В чём же ты усмотрел бы доказательство порочности?
О. - В том, что стал бы окончательно неискренним - называл бы себя "не таким уж плохим человеком", воображал, что жалею об утраченной молодости, когда на самом деле жалею только о том, как приятно было её утрачивать.

Терпеть не могу бедных, - вдруг подумал он. - Ненавижу их за то, что они бедные. Когда-то бедность, возможно, была красива, сейчас она отвратительна. Самое безобразное, что есть на свете. Насколько же чище быть испорченным и богатым, чем невинным и бедным.

Самопожертвование по самой своей сути высокомерно и безлично; жертвовать собой следует с горделивым презрением.
"Не обо мне плачь, но о детях своих". Вот в таком духе, подумал Эмори, мог бы говорить с ним господь.

...он знал, что ни он, ни она не могут любить так, как он любил однажды, - поэтому, вероятно, они и обратились к Бруку, Суинберну, Шелли. Спасение их было в том, чтобы придать всему красоту, законченность, образное богатство, протянуть крошечные золотые щупальца от его воображения к её и тем заменить большую, глубокую любовь, которая была где-то совсем близко, но оставалась неуловимой, как сон.

- Друзья, друзья! Убейте совесть, как я! Элинор Сэведж, материолог, не бойся, не дрожи, не опаздывай...
- Но без души мне никак нельзя, - возразил он. - Не могу я быть только рациональным, а скопищем молекул быть не хочу.
Она наклонилась к нему, впиваясь в его глаза своим горящим взглядом, и прошептала с какой-то романтической одержимостью:
- Так я и думала, Жуан, этого и опасалась, - вы сентиментальны, не то что я. Я - романтичная материалисточка.

Бесконечная ли печаль её глаз околдовала его или собственное отражение, которое он увидел, как в зеркале, в великолепной ясности её ума?

Ещё много лет, когда Эмори вспоминал Элинор, ему снова слышалось, как плачет ветер, пронизывая сквознячками сердце. В ту ночь, когда они верхом поднимались в гору и холодная луна плыла сквозь тучи, он потерял ещё какую-то невосполнимую часть себя, а потеряв её, потерял и способность жалеть о ней. Можно сказать, что с Элинор к Эмори в последний раз подкралось Зло под маской красоты, в последний раз жуткая тайна заворожила его и растерзала в клочки его душу.

- А мрачность! - подхватил Том. - Вот ещё один из любимых мотивов, хотя тут, надо признать, пальма первенства у русских. Наша специальность - это истории про маленьких девочек, которые ломают позвоночник, после чего их усыновляют брюзгливые старики, потому что они всё время улыбаются. Можно подумать, что мы - нация неунывающих калек, а у русских крестьян одна общая цель - самоубийство.

- И, однако, я не могу видеть счастливых семей - с души воротит.
- А счастливые семьи нарочно стараются произвести такое впечатление, - утешил его циник Том.

Сухой закон нанёс смертельные раны обычным местам весёлых сборищ; уже нельзя было заглянуть в бар отеля "Билтмор" хоть в пять, хоть в двенадцать часов, с уверенностью, что найдёшь там родственные души, а танцевать с юными девицами из Нью-Джерси или со Среднего Запада в Розовом зале отеля "Плаза" ни Тома, ни Эмори не тянуло - они уже вышли из этого возраста, да к тому же и тут требовалось несколько коктейлей, "чтобы спуститься до интеллектуального уровня этих женщин", как выразился однажды Эмори, чем привёл в ужас некую почтенную матрону.

— Ты был занятным собеседником, пока не начал писать, — продолжал он. — А теперь держишь при себе любую мысль, если есть шансы её напечатать.

Думаю, что на каждого солдата, открывшего для себя бога, приходится четыре, которые открыли Париж.

- Какой смысл в том, что все вдруг обрушились на Гёте? - взывал он к Алеку и Тому. - К чему писать книги, доказывающие, что это он развязал войну или что недалёкий, перехваленный Шиллер - сатана в человеческом образе?
- Ты что-нибудь их читал? - лукаво спросил Том.
- Нет, - честно признался Эмори.
- И я нет, - рассмеялся Том.

Не раз он встречал чужих жён, которых знавал молоденькими девушками, и, вглядываясь в них, воображал, что читает в их лицах сожаление: "Ах, вот если бы я тогда сумела покорить вас!" Ах, как много мнил о себе Эмори Блейн!

Страницы