Первый роман

Фрэнсис Скотт Фицджеральд «По эту сторону рая» - цитаты из книги

Спичка погасла.
- Темно, как в колодце.
- Теперь мы - только голоса, - тихо проговорила Элинор. - Слабые, одинокие голоса.

В. - В чём же ты усмотрел бы доказательство порочности?
О. - В том, что стал бы окончательно неискренним - называл бы себя "не таким уж плохим человеком", воображал, что жалею об утраченной молодости, когда на самом деле жалею только о том, как приятно было её утрачивать.

- А мрачность! - подхватил Том. - Вот ещё один из любимых мотивов, хотя тут, надо признать, пальма первенства у русских. Наша специальность - это истории про маленьких девочек, которые ломают позвоночник, после чего их усыновляют брюзгливые старики, потому что они всё время улыбаются. Можно подумать, что мы - нация неунывающих калек, а у русских крестьян одна общая цель - самоубийство.

Как остывающий чайник отдаёт тепло, так мы на протяжении всего отрочества и юности отдаём калории добродетели. Это и называется непосредственностью.

Каждый писатель должен бы писать свою книгу так, будто в тот день, когда он её закончит, ему отрубят голову.

Я хочу жить там, где каждый делает своё дело и любого можно послать подальше. Надоело мне нянчиться со здешними недоумками.

- Вы ведь меня не любите. Вы не собирались на мне жениться. Разве не так?
- Это сумерки виноваты, - недоуменно произнёс Эмори. - Я как-то не осознал, что говорю вслух. Но я люблю вас... или обожаю... или боготворю...
- Это на вас похоже - проиграть за пять секунд всю гамму эмоций.
Он невольно улыбнулся.

Один мужчина за другим не оправдывал её ожиданий, но в мужчин вообще она верила свято. Зато женщин терпеть не могла. Они воплощали те свойства, которые она чувствовала и презирала в себе, – потенциальную подлость, самомнение, трусость и нечестность по мелочам.

Думаю, что на каждого солдата, открывшего для себя бога, приходится четыре, которые открыли Париж.

Не раз он встречал чужих жён, которых знавал молоденькими девушками, и, вглядываясь в них, воображал, что читает в их лицах сожаление: "Ах, вот если бы я тогда сумела покорить вас!" Ах, как много мнил о себе Эмори Блейн!

В одном я уверен: кельтом ты проживёшь свою жизнь и кельтом умрёшь; так что если ты не используешь небо как неизменное мерило для своих идей, земля будет столь же неизменно опрокидывать твои честолюбивые замыслы.

Самопожертвование по самой своей сути высокомерно и безлично; жертвовать собой следует с горделивым презрением.
"Не обо мне плачь, но о детях своих". Вот в таком духе, подумал Эмори, мог бы говорить с ним господь.

Ещё много лет, когда Эмори вспоминал Элинор, ему снова слышалось, как плачет ветер, пронизывая сквознячками сердце. В ту ночь, когда они верхом поднимались в гору и холодная луна плыла сквозь тучи, он потерял ещё какую-то невосполнимую часть себя, а потеряв её, потерял и способность жалеть о ней. Можно сказать, что с Элинор к Эмори в последний раз подкралось Зло под маской красоты, в последний раз жуткая тайна заворожила его и растерзала в клочки его душу.

- У лета нет своего праздника, - сказала она. - Летняя любовь не для нас. Люди столько раз пробовали, что самые эти слова вошли в поговорку. Лето - это всего лишь невыполненное обещание весны, подделка вместо тех тёплых блаженных ночей, о которых мечтаешь в апреле. Печальное время жизни без роста... Время без праздников.

Человек сентиментальный воображает, что любовь может длиться, - романтик вопреки всему надеется, что конец близко.

Терпеть не могу бедных, - вдруг подумал он. - Ненавижу их за то, что они бедные. Когда-то бедность, возможно, была красива, сейчас она отвратительна. Самое безобразное, что есть на свете. Насколько же чище быть испорченным и богатым, чем невинным и бедным.

Всю дорогу она, запинаясь, рассказывала о себе, и любовь в сердце Эмори медленно убывала вместе с луной. У дверей её дома они по привычке чуть не поцеловались, но она не кинулась ему на шею, да и он не раскрыл ей объятия, как было бы неделю назад. Минуту они постояли ненавидя друг друга с лютой печалью. Но Эмори и раньше любил в Элинор самого себя и теперь ненавидел лишь зеркало.

- Друзья, друзья! Убейте совесть, как я! Элинор Сэведж, материолог, не бойся, не дрожи, не опаздывай...
- Но без души мне никак нельзя, - возразил он. - Не могу я быть только рациональным, а скопищем молекул быть не хочу.
Она наклонилась к нему, впиваясь в его глаза своим горящим взглядом, и прошептала с какой-то романтической одержимостью:
- Так я и думала, Жуан, этого и опасалась, - вы сентиментальны, не то что я. Я - романтичная материалисточка.

- А почему обязательно нужно делать то, что нужно сейчас? Мне всегда кажется, что именно это делать ни к чему.
- Это нужно потому, что мы не индивидуумы, а личности...

Он опять загляделся на цветущий сад и стал снова и снова повторять про себя строфу из Браунинга, которую когда-то процитировал в письме к Изабелле:
Не знали мы жизни даров,
Не знали судьбы участья:
Слёз, смеха, постов, пиров,
Волнений - ну, словом, счастья.

Ты ещё скажешь, что, если бы девушка была стоящая, она бы меня дождалась? Нет, мой милый, девушка, которой действительно стоит добиваться, никого ждать не станет.

...он знал, что ни он, ни она не могут любить так, как он любил однажды, - поэтому, вероятно, они и обратились к Бруку, Суинберну, Шелли. Спасение их было в том, чтобы придать всему красоту, законченность, образное богатство, протянуть крошечные золотые щупальца от его воображения к её и тем заменить большую, глубокую любовь, которая была где-то совсем близко, но оставалась неуловимой, как сон.

- Какой смысл в том, что все вдруг обрушились на Гёте? - взывал он к Алеку и Тому. - К чему писать книги, доказывающие, что это он развязал войну или что недалёкий, перехваленный Шиллер - сатана в человеческом образе?
- Ты что-нибудь их читал? - лукаво спросил Том.
- Нет, - честно признался Эмори.
- И я нет, - рассмеялся Том.

- Майра, - сказал он, понизив голос и тщательно выбирая слова. - Прости меня, умоляю. Ты можешь меня простить?
Она серьёзно поглядела на него, увидела беспокойные зелёные глаза и губы, казавшиеся ей, тринадцатилетней читательнице модных журналов, верхом романтики. Да, Майра с легкостью могла его простить.

...всё-таки свинство, что всякая настоящая любовь - на девяносто пять процентов страсть плюс щепотка ревности.

Страницы