Современная литература

Эрик Нёхофф «Безумное благо» - цитаты из книги

Муки совести, наравне с несчастьем, — самые демократичные вещи в мире. Все имеют на них право в тот или иной момент.

- Что вы делаете в Нью-Йорке?
- Приехал убить одного человека.
Она решила, что я шучу. Люди никогда не верят, если вы говорите серьёзно. Надо было прихватить с собой пушку.

Я перестал узнавать её. Она замолкала довольно интересным образом. Тон её голоса изменился. Как любой нормальный мужчина, я спрашивал её, что не так. Она отвечала: ничего - как они всегда отвечают дуракам, которые об этом спрашивают.
- Я доверяю тебе, - сказал я ей.
Это была самая большая глупость, когда-либо слетавшая у меня с языка. Хорошо бы иногда иметь возможность послушать себя, прежде чем говорить.
- Я люблю тебя, - сказала она.
В тот момент я не отдавал себе отчёта в то, что она произнесла это тоном, которым говорят: дурачок.

- Обед с девушкой ни к чему не обязывает.
- Но ужин - да, ведь так? Девица, которая соглашается поужинать, уже в кармане, а? Какими же вы, мужики, по временам можете быть жалкими!
- "По временам" не говорят.
Она швырнула мне салфетку в лицо. Такие разговоры вселяли в меня надежду и опасение.

В её улыбке были искренность и надежда. Я улыбнулся презрительно и устало. Взял её руку и поцеловал. От такой смелости она хихикнула.

Взгляд её удивительным образом вдруг сделался грустным. Глаза были чересчур широко расставлены. Я был в нерешительности.
- Вам следовало бы покончить с собой, - сказала она.
- Я уже умер.
Она потрепала меня по щеке.

У меня есть фото в металлической рамке - мне там пять лет, и, когда дела не клеятся, я разговариваю с ним. Хотите верьте, хотите нет, но я с ним разговариваю, с этим маленьким мальчиком. Смотрю на него. Я не слишком защищал его. Он не знает, что его ждёт. В целом я попытался честно уцепиться за свои детские мечты.
Я рассказал об этом Мод за нашим первым ужином в ресторане. Она ничего не ответила, но на другой день дала мне свою фотографию в том же возрасте. Оба снимка стоят рядышком на каминной полке.

Водка сделала нас ещё печальнее. Мы выпили за наши глупости, за наши секреты. Мне не удавалось напиться. Можно было подумать, что мы — в самом важном месте на земле.

Бело-серая чайка уселась на деревянную опору посреди воды. Был прилив. Вода окружала сваи террасы. Темнота пятнами покрывала дюны. Луна отражалась в море, гладком, как лобовое стекло. Мод ждала, когда зажжётся первая звезда.

Однажды я спросил его, почему он много лет назад бросил мою мать, и он ответил:
— А ты попробуй жить с ангелом...

Я попробовал бурбон (гадость), французские романы (то же самое), комедии положений в три часа ночи (не самое худшее). Ничего не помогло. Теперь дни длятся действительно двадцать четыре часа. Несокращающихся.

Забавная у нас страна: разносчики пиццы приезжают быстрее, чем полиция и «скорая помощь».

Я не позволял себе смотреть на снег. Иногда он просто слепил глаза. До головокружения. Как только в Париже выпадал снег, я вновь представлял себе нетронутые склоны по утрам, перед открытием, снова слышал металлический лязг бугелей, рёв ратраков, скрежет кантов по льду. Мне двадцать; моя нога ещё цела и невредима, мне хочется рассказать об этом детям, которых у меня не будет.

Мы погружались всё дальше в осень. Париж вновь привык к дождю, к ночам, которые всё больше и больше поглощали дни.

Нью-Йорк - это город, где ты только и делаешь, что раздаёшь купюры: чтобы пописать, выйти из такси, перешагнуть порог. Я дошёл до того, что не решался вернуться в отель, не наменяв мелочи в газетном киоске или в delicatessen. Я скупал журналы, которые не читал, не допивал свой кофе в кафе, лишь бы разбить десятки и двадцатки. Почему портье в гостиницах одеты лучше клиентов?

Впереди у меня были тысячи вечеров. Я сижу рядом с телефоном, а телефон не звонит. Мне страшно смотреть на себя в зеркало.

Когда она слишком много говорила, я целовал её в губы. Единственный способ заставить её замолчать.

Я качусь по наклонной плоскости. Что я делаю целыми днями? Ловлю такси, пью чересчур много кофе, слушаю зарубежные CD, в которых не разбираю слов, скупаю газеты охапками, ужинаю в модных ресторанах, где севиче стоит непомерных денег. Беру напрокат дублированные видеокассеты, слышу странные голоса, мастурбирую чаще, чем трахаюсь. Была, правда, та итальянка в серой атласной юбке, я подцепил её как-то вечером в ночном клубе. Она захотела пойти в отель ("Монталамбер"). Я уснул сразу же после. Когда я проснулся, девушка уже ушла. Я даже не помню, была ли она сверху.

Я наивно полагал, что трудно бросить того, с кем живёшь. Ничего подобного. Просто записка в конверте - и до свидания. Записка Мод гласила: "Береги себя".

Париж теперь мне казался городом, где полно мужчин, плачущих в своих постелях, зарывшись лицом в подушку, чтобы не было слышно, - но кого они боялись побеспокоить?

Люди вокруг нас стали умирать. Теперь я чаще ходил на похороны, чем на свадьбы. По крайней мере, здесь не нужно приглашение.

У меня было странное ощущение неустойчивости, как будто постоянный эффект разницы часовых поясов. Ещё один зимний день в чистилище.