Записные книжки

Эмиль Мишель Чоран «Молитва неверующего» - цитаты из книги

К несчастью, я верю в то, что думаю, поскольку пережил, перечувствовал, испытал на себе каждую свою мысль. Замурованный в собственном мире, я могу вырваться из него лишь одним способом: уничтожив память.

Не смерти я боюсь - я боюсь жизни. Это она, сколько себя помню, всегда казалась мне непостижимой и страшной. Полная моя неспособность в неё вписаться. Отсюда и страх перед людьми, как будто они - существа другой природы. Постоянное чувство, что между нами нет ничего общего.

Желание - вот настоящая реальность. Даже сожаление есть то же самое желание, только поменявшее направленность. Желание того, чего больше нет.

Беспредельна мощь человека, способного к отказу. Любое побеждённое желание делает сильней; мы растём, борясь со своими природными склонностями. Всякий раз, как ты не сумел себя победить, ты потерпел поражение.

...жизнь для меня возможна лишь благодаря беспрестанному ускользанию от идеи времени...

Кафка - Милене: "Кроме тебя, у меня здесь никого, совершенно никого нет, только страх: я набрасываюсь на него, бросающегося на меня, и так, вцепившись друг в друга, мы ночь за ночью скатываемся всё ниже".

Читаю, читаю. Чтение - это моё дезертирство, моя повседневная трусость перед жизнью, оправдание моей неспособности к работе, всегдашняя отговорка, занавес, за которым я скрываю свои поражения, свою несостоятельность.

Воскресные дни в Сибиу. Я отправлялся гулять по улицам нижнего города, где нельзя было встретить никого, кроме венгерских служанок да солдат. Было до смерти скучно, но я ещё верил в себя. Я тогда не догадывался, в какую мелкоту со временем превращусь, но знал: что бы ни случилось, мою жизнь всегда будет осенять Ангел недоумения.

Весь день - состояние острейшей ностальгии, ностальгии по всему: по родине, детству, тому, что своими руками разрушил, по стольким пустым годам, стольким бесслёзным дням... Не гожусь я для "жизни". Я был создан для существования совершенно дикого, в абсолютном одиночестве, вне времени, в призрачном, закатном раю. Призвание к тоске я довёл до степени порока.

Ирония, привилегия уязвлённых. Любой вызывающий её повод говорит о тайном надломе.
Ирония - это признание в жалости к самому себе (или маска, которая пытается скрыть подобную жалость).

Глоток кофе и сигаретная затяжка - вот мои настоящие родители. Теперь я не курю, не пью кофе и чувствую себя сиротой.

Вечные стихи без слов; громовая тишина внутри. За что у меня отняли дар Слова? Столько чувствовать - и оставаться бесплодным.
Я был слишком поглощён чувствами в ущерб выражению; я жил словами и пожертвовал их высказыванием...

Лишь неудавшиеся вещи приоткрывают сущность искусства.

Я создан давать мудрые советы - и вести себя как последний дурак.

...в моей жизни событий не было, был только некий переход, растянутая пустота между ними да та абстракция движения, которая составляет зазор от одного переживания до другого. А ещё - ясное чувство того, как падает за мигом миг, уходя в прошлое; я прямо видел, как это прошлое образуется, как нарастает его толща с каждой новой минутой, безвозвратно исчезающей в бездне. Во мне и теперь живо это чувство только что исчезнувшего - прошлого, которое возникает у тебя на глазах.

Выброшенный из рая, где я найду свой собственный угол, где он, мой дом? Изгнан, навсегда и отовсюду изгнан. Всё, что мне осталось, это обломки славословий, прах прежних гимнов, вспышки сожалений.
Человек, которому нет места на этой земле.

"Мы расходуем на игру страстей материю, дарованную нам на счастье" (Жубер).

Слава моим неудачам! Я обязан им всем, что знаю.

Последняя степень отчаяния - когда сомневаешься даже в том, что ты есть.

Сколько было в моём прошлом от несостоявшегося будущего!

Всё, что я думаю об окружающем, умещается в формуле одного из буддистов Тибета: "Мир существует, но он нереален".

В ответ на упрёки и укоры, которые я - по адресу или нет - к себе обращаю, мать написала мне: "Как бы человек ни поступил, он всё равно будет об этом жалеть".

Чем лучше себя узнаёшь, тем меньше доверяешь...

Жить можно только в тех странах, которые наделены даром посредственности. Самое замечательное там - середина. Может быть, это и есть цивилизация.

Самое близкое для меня - русский байронизм, от Печорина до Ставрогина.

Страницы