Артуро Бандини

Джон Фанте «Спроси у пыли» - цитаты из книги

Как-то ночью я сидел на кровати в своей комнате, которую арендовал в самом центре Лос-Анджелеса на Банкер-Хилл. Для меня это была очень важная ночь, потому что мне предстояло сделать выбор - или я плачу, или выметаюсь. Так сообщалось в записке, которую подсунула мне под дверь хозяйка. Серьёзная проблема, заслуживающая пристального внимания. Я разрешил её так: выключил свет и лёг спать.

Она насиловала меня своим презрением, просачивающимся и через поцелуй, и сквозь язвительную улыбку и насмехающиеся глаза. Это продолжалось до тех пор, пока я не превратился в бревно, в котором не осталось ни единого чувства, кроме ужаса и трепета перед ней. Я осознавал, что её красота безгранична, что сила её убеждений несокрушима. Её присутствие странно влияло на меня, я начинал чувствовать себя посторонним. Потому что она принадлежала этим тихим ночам, эвкалиптовым деревьям, пустынным звёздам, земле и небу, даже туману за окном, а я появился здесь только для того, чтобы стать писателем, заработать денег, прославить своё имя, ну, в общем, вздор всякий.

Вглядываясь в лица прохожих, я понимал, что ничем не отличаюсь от них. Наши лица обескровлены, жесткие физиономии, озабоченные, потерянные. Лица, похожие на сорванные цветы в красивой вазе, но мгновенно увядшие.

Да, эта книга не вздыбит мир, никого не убьёт, ни в кого не выстрелит, но вы будете помнить её до конца ваших дней, лёжа на смертном одре с последним дыханием вы вспомните эту книгу и улыбнётесь.

До сих пор, Камилла, когда я вижу их лица, все оскорбления всплывают во мне снова и снова, старая боль не ушла, та же самая жестокость, те же лица, привычки, сквернословие заполняют пустоту существования здесь под неистовым солнцем.
Я вижу этих людей в вестибюлях отелей, вижу загорающих в парках, вижу возвращающихся из убогих церквей, их лица суровы от общения с их странными богами, которые обитают в их мрачных храмах.
Я наблюдал их восхищение в кинотеатрах и пустые похлопывания глаз перед лицом действительности. Они с жадностью читают "Таймс", выискивая, что произошло в мире. Меня тошнит от их газет, воротит от их литературы, от наблюдения их привычек и обычаев, от их еды, от желания к их женщинам, от их искусства. Но я беден, и моя фамилия оканчивается гласным звуком, и... →→→

Мой совет всем молодым авторам предельно прост. Я бы предостерёг их от одного - никогда не чурайтесь новых впечатлений. Будьте открыты для всей жизни, смело вступайте с ней в схватку, атакуйте её с голыми кулаками.

Пока подбирал сигареты, ночь и весь заводской район трепетали от мощи её отвращения. Я всё понял. Нет, она не ненавидела Артуро Бандини. На самом деле она ненавидела тот факт, что он не соответствует её стандартам. Она хотела любить его, но не могла.

Нет ничего удивительного, что он ударил тебя! Этот кретин! Ведь даже пунктуация в его рассказах ужасна.

Мир начинал рушиться и превращаться в пыль. По утрам я стал посещать мессу. Я ходил на исповедь. Я принял Святое причастие. Я подыскал себе блочную церковь, приземистую и прочную, рядом с мексиканским районом, и там молился. Новый Бандини. Ах, жизнь! Ты горько-сладкая трагедия, ты ослепительная шлюха, ведущая меня к погибели моей! Я на несколько дней отказался от сигарет. Купил новые чётки. Жертвовал мелочь в помощь бедным. Я скорбел по миру.

Чек на 175 долларов! Я снова был богат. 175! Артуро Бандини - автор рассказов "Собачка смеялась" и "Давно утраченные холмы".
И снова я стоял перед зеркалом и грозил кулаком. Эй вы люди, я здесь! Посмотрите на великого писателя! Вглядитесь в мои глаза, люди. Глаза великого писателя! Обратите внимания на мой подбородок, люди. Подбородок бессмертного автора. Рассмотрите эти руки, ребята. Руки, которые создали "Собачка смеялась" и "Давно утраченные холмы". Я погрозил указательным пальцем.

В те дни я придерживался мнения, что мне, как индивидууму, присущи не только самые высокие человеческие качества, но и признаки низкого животного, поэтому Педро мне не мешал. Мышонок это понял и созвал всех своих друзей, комната просто кишела мышами. Но сыр слишком дорого стоил, и мне пришлось перейти на хлеб. А хлеб им не нравился, и вскоре все они исчезли. Все, кроме Педро, аскета Педро, который довольствовался страницами старой Библии.

Молитва. Всего лишь одна молитва в дань сентиментальности. "Всемогущий Господь, мне жаль, что я атеист, но Вы читали Ницше? Ах, какая книга! Всемогущий Господь, я буду играть в открытую. Я предлагаю Вам сделку. Сделайте меня великим писателем, и я вернусь в лоно церкви. И, пожалуйста, дорогой Господь, ещё одно одолжение: сделайте мою матушку счастливой. Я не прошу за старика, у него есть вино и здоровье, чтобы постоянно хлебать его, но вот матушка, она так страдает. Аминь".

Я принюхивался к ночи - пир для моего носа: запах звёзд, аромат цветов, дух пустыни и спящей пыли, пыли по всему Банкер-Хиллу. Переливаясь красными, зелёными и голубыми огнями, город был похож на Рождественскую ёлку. Привет вам, старые дома. Сочные гамбургеры поют свою свистяще-шипящую песню в дешёвых кафешках. Бинг Кросби поёт свою.

"Форд" катил вдоль белой разделительной полосы, сверху мерцали яркие звёзды, мои ноги на приборной доске, в голове роятся планы относительно следующей книги. Так протекали дни и ночи, сливаясь в волшебный сон, о котором я не смел и мечтать. Я рыскал по городу на своем "форде", отыскивая таинственные аллеи, глухие парки, останки старых домов, свидетелей ушедших времён. Я дневал и ночевал в своём "форде", останавливаясь изредка, чтобы заказать гамбургер и кофе в незнакомых придорожных кафе. Это была жизнь для настоящего мужчины: странствовать, останавливаться и снова пускаться в дорогу, всегда в движении, белая линия вдоль извилистого побережья, можно расслабиться за рулём, закурить сигарету и попробовать отыскать хоть какой-нибудь смысл в этом озадачивающем пустынном небе.

Подымаясь на Банкер-Хилл, я остановился на полпути, сел на ступеньку и стал смотреть на город, распростёршийся под моими ногами в сером мареве истекающего дня. Жар поднимался от этого марева и шибал в ноздри. Над городом плавала белая, словно туман, пелена, но это был не туман, это простирался дух пустыни, мощные струи, тянущиеся из Мохаве и Санта-Эна, бледные пальцы опустевших земель, вечно шныряющие в поисках своих похищенных детей.

Скудные дни - синее небо без единого облачка, сплошное синее море день за днём и плывущее по нему солнце. Дни изобилия - изобилия терзаний и апельсинов. Поедать апельсины с утра в кровати, ими обедать, давиться на ужин. Апельсины, пять центов за дюжину. В небе солнечный свет, и в желудке моём солнечный сок.