Артуро Бандини Первый роман

Джон Фанте «Дорога на Лос-Анджелес» - цитаты из книги

— Спектакль просто бесценен. Бараны собираются вместе, чтобы им обстригли души. Раблезианский спектакль. Я вынужден рассмеяться. — И я смеялся, пока смеха во мне уже не осталось. Он тоже хохотал, шлепая себя по бёдрам и взвизгивая пронзительно, пока из глаз не полились слёзы. Вот человек с сердцем, как у меня, человек вселенского юмора, без сомнения, начитанный человек, несмотря на свою робу и бесполезный ремень. Из кармана он достал блокнот, карандаш и что-то написал. Теперь я понял: он тоже писатель, разумеется! Тайна прояснилась. Он закончил писать и протянул мне листок.
Я прочёл: «Напишите пожалуйста. Я глух как пробка.»
Нет, работы для Артуро Бандини тут не было.

Она улыбнулась мне на прощанье, и я сказал:
- Сегодня колоссальная ночь, эфемерно колоссальная.
- Вот как? - отозвалась она.
И странновато на меня посмотрела, почесав кончиком карандаша в волосах. Я сдал назад, вывалился в дверь и едва не оступился. Снаружи мне стало паршивее, поскольку ночь была вовсе не колоссальной, а холодной и туманной, уличные фонари смутно светились в дымке. У обочины стояла машина с мужчиной за рулём и работавшим мотором. Он ждал, чтобы отвезти мисс Хопкинс обратно в Лос-Анжелес. Мне показалось, что он выглядит, как полный ублюдок. Читал ли он Шпенглера? Знает ли он, что Запад закатывается? И что он собирается с этим делать? Ничего! Он быдло и хам. Пошёл он вообще.
Туман вился вокруг, впитываясь в меня, а я шёл, и сигарета тлела.

Глаза наши встретились, и она улыбнулась. Улыбка её говорила: давай, смотри, если нравится; я с этим ничего поделать не могу, хотя по физиономии тебе съездить мне хочется. А я хотел с нею поговорить. Я мог бы процитировать ей что-нибудь роскошное из Ницше; тот отрывок из Заратустры про сладострастие. Ах! Но процитировать его я никогда бы в жизни не смог.

- Давай не будем, - сказал я. - Я ж тебе говорил: я всегда даю чаевые. Для меня это вопрос принципа. Я - как Хемингуэй. Это моя вторая натура.
Хрюкнув, он взял мелочь и засунул себе в карман джинсов.

Какие слова! Что она говорила! Я ничего не помнил. Я был просто счастлив. Но в сердце своем я умирал. Так и должно было случиться. Мы спускались со стольких тротуаров, что я не понимал, почему она просто не сядет на обочину и не подержит мою голову на коленях, пока я забудусь.

А моя рука. Вот она. Моя рука. Рука, которая писала. Господи, рука. И какая рука. Рука, что писала. Ты, я, моя рука и Китс. Джон Китс, Артуро Бандини и моя рука, рука Джона Китса Бандини. Изумительно.

- Они и пальцем нас тронуть не могут. Нет - не могут! Мы разгромили Церковь в пух и прах. Данте, Коперник, Галилей, а теперь и я - Артуро Бандини, сын скромного плотника. Мы продолжаемся, и нет нам конца.

Ага!
Дивная проза! Превосходно! Я ничего подобного за всю свою жизнь не читал. Потрясающе. Я поднялся, поплевал на ладони и потёр руки.
Ну, давайте? Кто на меня? Да я побью каждого проклятого придурка в этой комнате. Я весь мир к ногтю. Ничто на земле не могло сравниться с ним - с этим чувством. Я был призраком. Я плыл и парил, хихикал и плыл. Это уже чересчур. Кто бы мог мечтать о таком? Что я смогу писать вот так? Боже мой! Поразительно!

Дни наступили вместе с туманом. Ночи были ночами и ничем более. Дни не менялись от одного к другому, золотое солнце жарило и умирало. Я всегда был один. Трудно вспоминать такую монотонность. Дни не двигались. Стояли серыми камнями. Время проходило медленно.

Деревья подрагивали от жары. Облака смеялись. Голубое небо приподняло меня. Где я? это действительно Вилмингтон, штат Калифорния? Разве я не был здесь раньше? Мелодия вела мои ноги. Воздух взмывал ввысь с Артуро внутри, вдувая и выдувая его, делая его то чем-то, то ничем. Сердце моё всё смеялось и смеялось.

С чемоданом в руке я дошёл до станции. Полуночный до Лос-Анжелеса отправлялся через десять минут. Я сел на лавку и начал думать о новом романе.

Весь Бульвар Авалон не подавал никаких признаков жизни. Я поднял глаза к звёздам. Они казались такими голубыми, такими холодными, такими надменными, такими далёкими и полными предельного презрения, такими чванными. От ярких уличных фонарей казалось, что бульвар окутывают лёгкие ранние сумерки.

Точно в 3:27 утра в пятницу, 7 августа, я закончил книгу. Последним словом на последней странице стало именно то, которого я желал.
Оно было - "Смерть".

...в голову мне пришла отличная мысль: а заключалась мысль в том, что я не должен молиться ни Богу, ни кому другому, а самому себе.

Я не поеду в ваших автомобилях, даже если вы все вылезете и станете меня упрашивать, и подарите мне машину, бесплатно и безо всяких условий. Я лучше умру на этой дороге. Но моё время придёт, и вот тогда вы увидите имя моё в небесах. Тогда посмотрите, каждый из вас тогда посмотрит! Я не буду махать руками, как остальные, вытянув большой палец, поэтому не стоит и останавливаться. Никогда!

Пока я ел, Джим поддерживал разговор.
Он сказал:
- Вот ты много читаешь. А ты когда-нибудь пробовал сам книжку написать?
Это всё и решило. С этого момента я захотел стать писателем.

Всякий раз, когда я говорил то, чего она не понимала, она считала, что это имеет отношение к сексу или голым женщинам.

На улице я не знал, куда идти. В городе два достойных направления: на Восток и на Запад. На Востоке лежал Лос-Анжелес. На Западе через полмили - море. Я зашагал к морю.

Она была чиста, как лёд. Дрались же мы как кошка с собакой.