Юрий Тынянов «Смерть Вазир-Мухтара» - цитаты из книги

- Катя, дурочка, - говорил он и гладил её руку.
Лучше женщины, право, не отыскать. Простая, и молодая, и разнообразная, даже штучки от театральной школы его умиляли. А изменяла она... по доброте.

Мерцание наступает в теле. Губы молчат, тело одно говорит, в нём идёт гул, который, верно, все слышат, но притворяются, что не замечают.
Это бывает ночью? Нет, это бывает любовью.
Мысли пропадают, остаются хитрые, весёлые самозванцы. Человек отвечает впопад, шутит, работает, но, собственно говоря, отвечает, работает и шутит за него тот человек, который назывался его именем, а новый человек молчит, и мысли его гуляют на свободе. Хозяин ушёл.

Фамильяриться со старшими (или: со стариками, или: с портными) смерть не люблю и гнушаюсь всяким фанфаронством.

Расспросы и рассказы ни к чему не поведут. Они имеют смысл, только когда люди не видятся день или неделю, а когда они вообще видятся неопределенно и помалу, - всякие расспросы бессмысленны. Чтобы продолжалась дружба, нужно одно: тождество.

В петровское время умный князь Куракин сказал бы о нем: "Превеликий нежелатель добра никому". В Елизаветино время о нём сказал бы Бестужев-Рюмин: "Человек припадочный (случайный) и скоропостижный". А Суворов скрепил бы петушиным криком: "Человек предательный! Человек недальний!" Ермолов же звал его Ванькой и графом Ерихонским.

- Вы видели это лицо? - спросил спокойно Чаадаев. - Какая недвижность, неопределенность... неуверенность - и холод. Вот вам русское народное лицо. Он стоит вне Запада и вне Востока. И это ложится на его лицо.

- Вы по какой системе лечитесь?
- Я? По системе скакания на перекладных. То же и вам советую.

Все они казались далёкими, вряд ли они даже существовали. Тысяча вёрст от Петербурга, тысяча вёрст от Кавказа.
А он исчезнет.
Но, стало быть, он беглец, в бегах, в нетях, он дезертёр?
Ну и что же, беглец. Человек отдыхает.

...его радость, беспричинную, как у всякого человека, они принимали за какую-то таинственную, значительную удачу в неизвестных им делах; его молчанье наполняли мыслями, которых у него в помине не было, а когда они надоедали ему и он с беспомощной вежливостью скрывался в соседней комнате, они умно переглядывались.

На всём протяжении России и Кавказа стояла бесприютная, одичалая, перепончатая ночь.

Кругом они слышали другие слова, они всеми силами бились над таким словом, как "камер-юнкер" или "аренда", и тоже их не понимали. Они жизнью расплачивались иногда за незнакомство со словарём своих детей и младших братьев. Легко умирать за "девчонок" или за "тайное общество", за "камер-юнкера" лечь тяжелее.

Он стоял, равнодушный, маленький, без всякого выражения на красном сморщенном личике, моргал, и из глаз падали у него чужие слёзы.

Я от музыки, как от женщины, требую изящности и лёгкости. Поэзия - дело другое.

Людей высшего сословия грязь пугала, потому что они называли её грязью, простонародье называло её сыростью.

...писатель Гостиного Двора и лакейских передних.

Вином и музыкой, он сразу же отгородился от всех добрых людей. Прощайте, добрые люди, прощайте, умные люди!

В месяце марте в Москве нельзя искать по улицам твёрдого решения или утерянной молодости.

Серый цвет императорского сюртука был облачным, как дурная погода под Москвой, лицо его было устроено просто, как латинская проза.
До такой прозы Россия ещё не дошла.

Как сильно действовала на него хорошая и дурная погода: на солнце он был мальчиком, в тени стариком.

Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их.