Юкио Мисима «Золотой храм» - цитаты из книги

Как мог я тянуться руками к жизни, когда весь мой мир наполняло Прекрасное? Оно имело право требовать, чтобы я отрекся от всего остального. Невозможно касаться одной рукой вечности, другой - суетной повседневности. В чём смысл действий, посвящаемых сиюминутной жизни? Поклясться в верности избранному мгновению и заставить его остановиться.

Всё большая радость охватывала меня. Падение и крах окружавшего меня, маячившего перед моими глазами мира были близки как никогда. Косые лучи заходящего солнца легли на землю, и мир, несущий в себе Золотой Храм, вспыхнул в их сиянии, а затем медленно, но неумолимо, словно шуршащий меж пальцев песок, стал рассыпаться...

Меня всегда преследовало чувство, что любые события, происходящие со мной, уже случались прежде, причём были куда ярче и значительней. То же самое я ощущал и сейчас: мне казалось, что где-то когда-то - только теперь уже не вспомнить где и когда (может быть, с Уико?) - я испытал несравненно более жгучее чувственное наслаждение. Оно стало первоисточником всех моих удовольствий, и с тех пор реальные радости плоти - лишь жалкие брызги былого блаженства.
Ощущение было такое, будто некогда мне выпало счастье увидеть божественный, ни с чем не сравнимый заход солнца. Разве я виноват, что с тех пор любой закат кажется мне блёклым?

Однако что за странное явление - прекрасная музыка! Быстротечная красота, рождённая музыкантом, превращает вполне конкретный отрезок времени в чистейшую беспредельность; точное воспроизведение её вновь невозможно; она исчезает, едва успев возникнуть, и всё же это истинный символ земной жизни, истинное её детище. Нет ничего более близкого к жизни, чем музыка...

Его живот под белой рубашкой сотрясался от смеха. Глядя на солнечные пятна, движущиеся по этой рубашке, я вдруг почувствовал себя счастливым. Жизнь моя так же измята и морщиниста, как эта белая ткань. Но ткань сияет на солнце, несмотря на морщины! Может быть, и я?..

Не будет преувеличением сказать, что первая сложная проблема, с которой мне пришлось столкнуться в жизни, - это проблема прекрасного. Мой отец был простым деревенским священником, не умевшим красиво говорить, и я усвоил от него только одно: "На всём белом свете нет ничего прекраснее Золотого Храма". Так я узнал, что где-то, в неведомом пока мне мире Прекрасное уже существует, - и эта мысль отдавалась в моей душе обидой и беспокойством. Если Прекрасное есть и есть где-то там, далеко отсюда, значит, я от него отдалён, значит, меня туда не пускают?

Вечное заблуждение - пытаться уничтожить кого-нибудь бесследно при помощи убийства, думал я. Контраст между существованием Храма и человеческой жизнью несомненен: может показаться, что человека убить очень легко, но это ошибка, над ним ореол вечной жизни; в то же время красоту Золотого Храма, представляющуюся несокрушимой, вполне можно стереть с лица земли. Нельзя вывести с корнем то, что смертно, но не так уж трудно истребить нетленное.

Что ты представляешь себе, когда слышишь слово "плоть"? Верно, нечто плотное, массивное, непрозрачное - одним словом, материальное. Для меня же плоть, плотское желание - это ветер, прозрачный и невидимый глазу.

Никогда бы я не согласился с утверждением, гласящим, будто прекрасное не может быть ни слишком большим, ни слишком маленьким, а должно быть умеренным. Когда летом я видел крошечный цветок, влажный от утренней росы и окружённый сияющим ореолом, я думал: "Он прекрасен, как Золотой Храм". Когда же над горами собирались грозовые тучи - чёрные и мрачные, но с горящей золотой каймой, - в их мощном величии я тоже видел Храм. И, встретив красивое лицо, я мысленно говорил: "Этот человек прекрасен, как Золотой Храм".

Все люди - свидетели. Не было бы людей, не возникло бы и позора. В тот предрассветный час в облике Уико, где-то по ту сторону её мерцающих холодным блеском глаз, что изучающе смотрели на мои губы, я разглядел весь этот мир других людей - мир, никогда не оставляющий нас одних, подсовывающий соучастников и свидетелей наших преступлений. Надо уничтожить всех других людей. Для того чтобы я мог открыто поднять лицо к солнцу, мир должен рухнуть...

Мои идеи не нуждались в "общественной поддержке". Я не собирался втискивать свои мысли и чувства в тесные рамки, доступные пониманию общества. Я уже говорил и повторяю снова: основой самого моего существования была убеждённость, что я недоступен ничьему пониманию.