Первый роман

Юкио Мисима «Исповедь маски» - цитаты из книги

Человек романтического склада относится ко всему интеллектуальному с тайным подозрением; именно в этом корень абсурдного увлечения, называемого мечтательностью. Ошибаются те, кто считает мечты игрой интеллекта. Нет, мечты - нечто противоположное, это - бегство от разума.

Невыразимая, какая-то прозрачная мука, природу которой я и сам не понимал, изводила меня. Она была столь мало похожа на обычные человеческие чувства, что я даже не сразу испытал боль. С чем бы её сравнить? Представьте, что ярким и солнечным полуднем вы ждёте выстрела сигнальной пушки, всегда раздающегося ровно в двенадцать. Но вот полдень миновал, а пушка промолчала, и вы тщетно всматриваетесь в синее небо, ощущая смятение и ужас: а что, если на всём белом свете вы - единственный, кто не услышал выстрела?

Постоянные потуги изобразить себя нормальным человеком привели к тому, что та доля нормальности, которая была дарована мне природой, оказалась разъедена ржавчиной, и со временем я стал и эту, естественную, часть своей души считать притворством. Иначе говоря, я превратился в человека, который не верит ни во что, кроме лжи.

Никто не обращал на меня внимания, и я платил окружающим той же монетой. На лице моём теперь постоянно блуждала отрешённо-мудрая улыбка молодого монашка. Я и сам не знал - жив я или уже умер. Казалось, я забыл обо всём на свете.

Привычка - вещь пугающая. Пришлось целоваться вновь, невзирая на все муки, испытанные мной накануне. На сей раз поцелуй был чисто братским. И поэтому он показался мне ещё более аморальным.
- Когда мы снова увидимся? - спросила Соноко.
- Ну, если американцы не высадят десант и не уничтожат наш арсенал, то следующую увольнительную можно будет получить где-нибудь через месяц, - ответил я, от всей души надеясь, что враг высадится именно в нашем заливе, студентов заставят взять в руки оружие и все мы погибнем. Или, того лучше, что на нас сбросят какую-нибудь невиданную мощную бомбу. Таким образом, я, можно сказать, предвидел грядущую ядерную бомбардировку.

В конце концов моя страстная мечта о Поцелуе сконцентрировалась на вполне определённой паре губ.

- Я иногда перестаю понимать, зачем мы с тобой встречаемся. Но всякий раз снова прихожу...
- И всё же наши встречи - не бессмысленный минус. Скорее - бессмысленный плюс.

Зима сорок пятого никак не хотела кончаться. Весна подбиралась к ней на мягких, как у леопарда, лапах и так и этак, но зима была сера и непробиваема, словно решётка зверинца. Ночью в свете звёзд весь мир мерцал льдом и инеем.

Всё это было слишком роскошно: и обильный свет, лившийся с небес, и ощущение абсолютной душевной наполненности, - и поэтому мне показалось, что сейчас непременно произойдёт что-нибудь ужасное. Например, начнётся налёт, и прямо в нас попадёт бомба. Даже совсем маленькое, короткое счастье было нам не к лицу.

Военная пора делала всех нас по-особенному сентиментальными. Казалось, что в двадцать, самое позднее в двадцать пять лет каждому из нас суждено умереть; на более поздние времена никто планов не строил. Поэтому к жизни мы относились необычайно легко. Она представлялась нам похожей на солёное озеро, которое по прошествии двадцати лет само собой обезвоживается, и тогда густо просоленная вода выталкивает тело плавающего на поверхность.

Настоящая жизнь торопила, подталкивала меня: скорее начинай жить. Быть может, то была вовсе и не моя жизнь, но я всё же подчинился зову и, тяжело волоча ноги, побрёл вперёд.

Сквозь облака проглянуло тусклое солнце. Из двора вышла мокрая утка, переваливаясь и отчаянно крякая, пересекла дорогу и плюхнулась в канаву с водой. Я чувствовал себя совершенно счастливым.

Истинная боль никогда не ощущается сразу. Она похожа на чахотку: когда человек замечает первые симптомы, это значит, что болезнь уже достигла едва ли не последней стадии.

Дождь кончился, и в гостиную проникло заходящее солнце. Глядя, как сияют в его лучах глаза и губы Соноко, я ещё болезненнее ощутил свою беспомощность перед такой красотой.

Попрощавшись со всеми, я вышел на своей станции. Вернул Соноко сумку и зашагал по тёмным улицам, всё время напоминая себе, что руки мои пусты. Только теперь я понял, какую важную роль играла эта сумка. Она была моими кандалами. Я ведь не могу обходиться без кандалов, без какого-нибудь тяжкого груза - иначе поднимет голову моя совесть.

Пыльный и порывистый весенний ветер уносил прочь беззащитные звуки её голоса, удивительно чистого и нежного. Я подвигал плечом, ощущая вес сумки Соноко. Отчего мне было так тяжело - не из-за сумки же? Я чувствовал себя преступником, скрывающимся от правосудия.

Я инстинктивно угадал, что Соноко какая-то совсем другая, и был этим озадачен. С чувством глубочайшего смирения я понял, что недостоин её, но в этом ощущении почему-то не было ничего унизительного. Я смотрел на приближающуюся Соноко, и душа моя разрывалась от грусти. В жизни ничего подобного не испытывал. Грусть была такой острой, что вонзилась куда-то в самые глубины моего существа.

Когда жизни столь много, она подобна болезни. Плоть, поражённая недугом этого рода, может существовать на свете лишь с одной-единственной целью: быть принесённой в жертву какой-нибудь безумной идее.

По ночам, лёжа в постели, я видел, как во мраке возникает и разрастается некий сияющий город - город удивительно тихий, преисполненный света и загадочности. На лицах обитателей я видел печать тайны.