Трилогия Крысы

Харуки Мураками «Охота на овец» - цитаты из книги

Я уже ничего не мог ей дать. Она чувствовала это инстинктом, я понимал из опыта, но ни в том, ни в другом спасения больше не было.
И вот теперь вместе со всеми своими сорочками она исчезла из моей жизни навеки. Что-то забудет память. Что-то скроется с глаз. Что-то умрёт. В этом не должно быть особой трагедии.

Замечательное чувство - садиться в поезд дальнего следования без багажа. Словно, выйдя из дому прогуляться, вдруг попадаешь в искривлённое пространство-время - и оказываешься в кабине пикирующего бомбардировщика. И больше уж нет ничего. Ни визитов к зубному, расписанных на неделю в календаре. Ни проблем, громоздящихся на столе в ожидании твоего прихода. Ни всех этих "общественных отношений", из которых рискуешь не выпутаться до конца жизни. Ни фальшивой приветливости на физиономии для завоевания доверия окружающих... Всё это я на какое-то время просто посылаю к чертям. Всё, что остаётся - эти старые теннисные туфли со стоптанными подошвами. Только они - и ничего больше.

- Слушай, а ты уверен, что это - тот город, в который мы ехали? - вдруг спросила она.
Я посмотрел на небо. Полярная звезда висела в точности там, где ей висеть полагалось. Вот только выглядела как-то не совсем натурально. Эдакая фальшивая Полярная звезда. Слишком яркая, слишком большая.
- Ч-чёрт его знает... - пробормотал я.

Мы прошли три квартала на запад, один на юг - и отель "Дельфин" возник перед нами. Скукоженно-маленький - и совершенно безликий. Второго настолько безликого отеля, наверное, было не сыскать на всём белом свете. При виде такой безликости объекта материальной природы начинаешь верить в потусторонний мир и прочую метафизику. Ни неоновой надписи, ни вывески у крыльца, ни парадного хода. Одинокая стеклянная дверь в стене, точно служебный вход какого-нибудь ресторана, и на ней - медная табличка с буквами: "Dolphin Hotel". Никакого - даже самого неказистого - изображения дельфина.
Плоское и гладкое строение из пяти этажей больше всего напоминало гигантский спичечный коробок, поставленный на попа. И хотя при ближайшем рассмотрении выяснилось, что здание вовсе не старое - на первый, не... →→→

Утром десятого дня я решил больше не думать о плохом. Всё, что можно было потерять, я уже потерял - а значит, и беспокоиться не о чем.

Что хорошо (и это действительно хорошо!) - в моей нынешней жизни нет ничего, что хотелось бы отрезать и выкинуть. Ощущение великолепное. Если что-то и можно выкинуть из моей нынешней жизни, так разве только меня самого.

С тех пор у меня больше нет "моего города". Нет места, куда возвращаться... При одной мысли об этом на душе полегчало. Никто не жаждет со мною встречи. Я никому не нужен - и никто не надеется, что может быть нужен мне.

То были времена "Дорз", "Роллинг Стоунз", "Бёрдз", "Дип Пёрпл", "Муди Блюз". Воздух чуть не дрожал от странного напряжения: казалось, не хватало лишь какого-нибудь пинка, чтобы всё покатилось в пропасть.
Дни прожигались за дешёвым виски, не особо удачным сексом, ничего не менявшими спорами и книжками напрокат. Бестолковые, нескладные шестидесятые со скрипом опускали свой занавес.

- Минут через десять тебе позвонят.
- Позвонят?!.. - Я споткнулся взглядом о чёрный телефон у кровати.
- Да. Раздастся звонок телефона.
- И ты это знаешь?
- Знаю.

- Разговор пойдёт об овцах, - сказала она. - О многих - и об одной.
- Об овцах?!..
- Ага, - она передала мне до половины выкуренную сигарету. Затянувшись, я вдавил окурок в пепельницу. - Ну, а потом начнётся охота.

Вот так, день за днём, мне предстояло теперь всю жизнь отворачиваться от собственной памяти. До тех самых пор, пока однажды не позовёт меня снова тот далёкий голос в кромешной тьме...

Всё, что ты знаешь обо мне - не больше, чем твои же воспоминания!..

Время медленно умирало. И на это медленно умиравшее Время сыпал и сыпал беззвучный снег.