Харуки Мураками «Норвежский лес» - цитаты из книги

- Любишь одиночество? - спросила она, подпирая руками щёки. - В одиночку путешествуешь, в одиночку ешь, сидишь на занятиях в стороне от всех.
- Я не люблю одиночество. Просто не завожу лишних знакомств, - сказал я. - Чтобы в людях лишний раз не разочаровываться.

- Сейчас твёрдый?
- Лоб?
- Дурак! - прыснула Наоко.
- Если ты о том, встал или нет, то, конечно, да.
- Прекрати это своё "конечно".
- Хорошо, не буду.
- Как это - тяжело?
- Что?
- Когда твёрдый?
- Тяжело? - переспросил я.
- Ну, в смысле, тягостно?
- Как посмотреть.
- Давай помогу?
- Рукой?
- Да, - сказала Наоко. - Если честно, он уже долго тычется в меня - аж больно.

- Как сильно ты меня любишь?
- Как если бы расплавились и стали маслом все тигры джунглей в мире.
- Хм-м, - недовольно протянула Мидори.

- Где ты сейчас? - тихо спросила она.
Где я сейчас?
Держа в руке трубку, я поднял голову и осмотрелся. "Где я сейчас?" Но я не знал, где. Даже не мог представить. Что это за место? В моих глазах отражались лишь бесчисленные фигуры бредущих в никуда пешеходов. И только я продолжал взывать к Мидори из самой сердцевины ниоткуда.

- Ты правда меня никогда не забудешь? - тихо, почти шёпотом спросила она.
- Никогда, - ответил я. - Мне тебя незачем забывать.
И всё же память продолжала неумолимо стираться. Я забыл уже очень многое. Но, извлекая то, что ещё помню, я пишу. Иногда мне становится очень тревожно. Я вдруг спрашиваю себя: а не потерял ли я уже что-нибудь важное? Внутри у меня есть тёмное место, которое можно назвать задворками памяти. Вот я и думаю: не превратились ли там какие-то важные воспоминания в мягкую грязь?

Память о Наоко стиралась всё больше, а её саму я понимал глубже и глубже. Сейчас мне ясно, почему она попросила: "Не забывай меня!" Естественно, знала об этой причине и она сама. Знала, что память постепенно сотрётся во мне. Поэтому Наоко ничего не оставалось - только... →→→

- Тебе не бывает страшно, за то, как жизнь сложится? - спросил я.
- Я не такой идиот. Ещё как бывает. И это естественно. Только я не признаю эту аксиому. Стараюсь на все сто процентов и делаю, пока получается. Что хочется - беру, что нет - прохожу мимо. Так и живу. Не ладится дело - думаю с того места, где не заладилось. Если разобраться, в несправедливом обществе, наоборот, можно проявить свои способности.
- Отдаёт эгоизмом, - заметил я.
- Но я ведь не жду, пока плод сам упадёт мне на голову. Я по-своему стараюсь как могу. Раз в десять больше тебя, например.
- Это точно, - признал я.
- Поэтому иногда смотрю на людей - и становится тошно. Почему они не пытаются стараться? Палец о палец не ударят, а только кричат на всех углах о несправедливости.
Я... →→→

Люди выглядят счастливыми, каждый по-своему. Я не знаю, счастливы они на самом деле или просто выглядят такими. В любом случае, посреди славного полдня в конце сентября люди казались счастливыми, и мне было грустно как никогда. Казалось, я один не вписываюсь в этот пейзаж.

В комнате с задёрнутыми шторами я ненавидел весну. Я ненавидел всё, что принесла мне весна, ненавидел тупую боль, которую она вызвала в моём теле. Я никогда и ничего так сильно не мог ненавидеть.

- А знаешь, что мне больше всего нравится в порно-кинотеатрах?
- Даже представить себе не могу.
- Когда начинается сексуальная сцена, слышно, как на соседних местах сглатывают слюну, - сказала Мидори. - Вот этот самый звук. Он такой милый.

Обычным девушкам глубоко безразлично, справедливо они поступают или нет. Они размышляют не с позиций справедливости, а красиво это или нет, и что нужно делать, чтобы стать счастливой. "Справедливость" - слово характерное для мужчин.

- Наговорились? - спросила Рэйко у Наоко.
- Ещё как, - ответила та.
- Потом расскажешь... какой он у него.
- Мы ничего такого не делали, - покраснела Наоко.
- Что правда? - спросила Рэйко теперь у меня.
- Нет.
- Скукота, - разочарованно сказала Рэйко.
- Точно, - поддакнул я, прихлёбывая кофе.

Когда задули холодные осенние ветры, она, бывало, прижималась к моей руке. Через толстый ворс её пальто я ощущал тепло. Она брала меня под руку, ладошкой залезала мне в карман, а когда холодно становилось невыносимо, дрожала, крепко уцепившись за меня. Но это ни о чём не говорило. В её поведении не было ничего двусмысленного. Я продолжал идти как ни в чём ни бывало, руки в карманах. Обувь у нас была на резиновой подошве, и шаги почти не слышались. Лишь сухо шуршало под ногами, когда мы наступали на опавшие листья огромных платанов. Я вслушивался в шуршание листьев, и мне становилось жаль Наоко. Ей была нужна не моя, а чья-нибудь рука. Ей требовалось не моё, а чьё-нибудь тепло. И я начал чувствовать себя виноватым за то, что я - это я.
Чем больше зима вступала в свои права, тем... →→→

"Тихое мирное одинокое воскресенье", - попробовал сказать я вслух. По воскресеньям я не завожу пружину.

- Как-то странно ты говоришь, - заметила она. - Не хочешь ли ты сказать, что подражаешь тому пареньку из "Над пропастью во ржи"?
- Да ну, - рассмеялся я в ответ.

В двадцать-двадцать один девчонки вдруг начинают очень конкретно рассуждать о разных вещах. Становятся очень реалистичными. Глядишь - и казавшееся в них раньше милым, уже выглядит банальным и удручает.

- Не жалей себя, - сказал он. - Себя жалеют только ничтожества.

По существу, нам обоим интересны только мы сами. В этом и есть вся разница, высокомерие это или нет... Интерес наш - лишь к собственным мыслям, чувствам, поступкам.

Чем мы с Ватанабэ ещё похожи - так это отсутствием желания, чтобы нас понимали другие, - сказал Нагасава. - Этим мы и отличаемся от остальных. Все они только суетятся, как бы их правильно поняли. Но я не такой, да и Ватанабэ - тоже. Нам плевать, поймут нас или нет. Мы - это мы, они - это они.

Ватанабэ - почти такой же. Как я. Добрый и обходительный, но не способный любить от всего сердца. Постоянно где-нибудь открывает глаза и чувствует только жажду. Я это знаю.

Рэйко хорошенько размяла пальцы и заиграла "Norwegian Wood". Она вкладывала в мелодию всю душу, но порыву чувств при этом не поддавалась.

- Иногда я слушаю и мне становится невыносимо грустно. Не знаю, почему, но мне кажется, что я заблудилась в дремучем лесу, - сказала Наоко. - Я одна, темно и холодно, никто не придёт и не спасёт. Поэтому она не играет эту песню, пока я не попрошу.
- Как в "Касабланке", - тихонько рассмеялась Рэйко.

Она лишь на мгновение напряглась, но отпустило сразу же, и она закрыла глаза. Секунд на пять или шесть наши губы слились в поцелуе. От осенних лучей солнца ей на щёку падала тень ресниц, и они заметно и мелко дрожали.
То был нежный и долгий, ни к чему не обязывающий поцелуй.

Я думал о себе, о шагавшей рядом красивой девушке, о нас с ней и опять о себе. В таком возрасте всё, что видишь, чувствуешь и мыслишь, в конечном итоге, подобно бумерангу, возвращается к тебе же. Вдобавок ко всему, я был влюблён. И любовь эта привела меня в очень непростое место. Поэтому я не мог позволить себе отвлекаться на какой-то пейзаж.
Однако сейчас в моей памяти первым всплывает именно это: запах травы, прохладный ветер, линия холмов, лай собаки. И вспоминается прежде всего остального - отчётливее некуда. Настолько, что кажется: протяни руку - и до всего можно дотронуться. Однако в пейзаже этом не видно людей. Никого нет: ни Наоко, ни меня. Куда мы могли исчезнуть?.. И почему такое происходит? Всё, что мне тогда представлялось важным: и она, и я, и мой мир - всё куда-то... →→→

Я один-одинёшенек слышал шум прибоя той ночи, внимая порывам ветра, день за днём беспрерывно размышлял об этом. Опустошив несколько бутылок виски, грызя хлеб, отхлёбывая воду из фляги, с песком в волосах я шагал в первых осенних лучах солнца по морскому побережью всё дальше и дальше на запад.

Где и как я скитался, не знаю. В памяти остались сплошные пейзажи, запахи и звуки, но я ни за что не смогу вспомнить, где их видел, слышал и чувствовал. А тем более - в каком порядке. Я перебирался из города в город на поездах, автобусах, а порой и на попутных грузовиках, расстилал спальный мешок и ночевал в любых подходящих местах: на пустырях и набережных, в парках и на вокзалах. Приходилось проситься на постой в полицейский участок, укладываясь рядом с могилами. Мне было всё равно, где спать, главное - чтобы не мешали, и я никому не мешал. Я закутывал тело, уставшее в пути, в спальный мешок, отхлёбывал дешёвый виски и сразу засыпал. В приветливых городах мне приносили поесть, давали средство от комаров; в неприветливых - вызывали полицию и прогоняли из парков. В любом случае, мне... →→→

"Эй, Кидзуки, здесь - жуткий мир", - думал я. Эти придурки получают зачёты, выходят в люди и строят общество подлецов.

Иногда я чувствую себя смотрителем музея. Пустого музея без единого посетителя, за которым я присматриваю лишь для самого себя.

Апрель - слишком грустная пора, чтобы проводить её в одиночестве. В апреле все кажутся счастливыми.

Страницы