Гюстав Флобер «Госпожа Бовари» - цитаты из книги

Молиться богу можно и в лесу и в поле, даже просто, по примеру древних, созерцая небесный свод. Мой бог - это бог Сократа, Франклина, Вольтера и Беранже!

Он думал о ней тем меньше, чем больше привыкал к одиночеству. Вскоре он и вовсе перестал тяготиться им благодаря новому для него радостному ощущению свободы. Он мог теперь когда угодно завтракать и обедать, уходить и возвращаться, никому не отдавая отчета, вытягиваться во весь рост на кровати, когда уставал. Словом, он берёг себя, нянчился с собой, охотно принимал соболезнования.

Всё долг и долг - меня тошнит от этого слова. Тьма-тьмущая остолопов во фланелевых жилетах и святош с грелками и чётками прожужжала нам все уши: "Долг! Долг!" Чёрт подери, долг заключается в том, чтобы понимать великое, поклоняться прекрасному, а вовсе не в том, чтобы придерживаться разных постыдных условностей.

После слова "прощайте" он поставил восклицательный знак и многоточие - в этом он видел признак высшего шика.

Ну к чему ополчаться на страсти? Ведь это же лучшее, что есть на земле, это источник героизма, восторга, поэзии, музыки, искусства, решительно всего.

Иногда она даже пересказывала ему прочитанное: какой-нибудь отрывок из романа, из новой пьесы, светскую новость, о которой сообщалось в газетном фельетоне: какой ни на есть, а всё-таки это был человек, и притом человек, внимательно её слушавший, всегда с ней соглашавшийся. А ведь она открывала душу и своей собаке! Она рада была бы излить её маятнику, дровам в камине.

До идолов дотрагиваться нельзя - позолота пристаёт к пальцам.

Слова - это волочильный стан, на котором можно растянуть любое чувство.

Во всём том, что она говорила, для Родольфа не было уже ничего нового, - он столько раз это слышал! Эмма ничем не отличалась от других любовниц. Прелесть новизны постепенно спадала, точно одежда, обнажая вечное однообразие страсти, у которой всегда одни и те же формы и один и тот же язык.

Есть люди, которые выносят музыку только в известных дозах, - так сердце Леона стало глухо к голосам страсти, оно не улавливало оттенков.

Усыплённое сознание Эммы принимало отвращение к мужу за влечение к любимому человеку, ожоги злобы - за вспышки нежности. Но буря не утихала, а страсть сгорела дотла, помощь ниоткуда не приходила, луч солнца ниоткуда не пробивался, со всех сторон её обступала тёмная ночь, и она вся закоченела от дикого, до костей пробирающего холода.

Эмма была теперь до такой степени равнодушна ко всему на свете, так ласково со всеми говорила, а взгляд её в это же самое время выражал такое презрение, такие резкие бывали у неё переходы, что вряд ли кто-нибудь мог понять, где кончается её эгоизм и начинается отзывчивость, где кончается порок и начинается добродетель.

...он послал в Сен-Виктор за сигарами и до самого утра всё курил и попивал грог, чем заслужил особое уважение всей компании, которая понятия не имела о подобной смеси.

Она привыкла к мирным картинам, именно поэтому её влекло к себе всё необычное. Если уж море, то чтобы непременно бурное, если трава, то чтобы непременно среди развалин.