Последний роман

Герман Гессе «Игра в бисер» - цитаты из книги

Поэт, который в танце своих стихов славит великолепие и ужас жизни, музыкант, который заставляет их зазвучать вот сейчас, - это светоносец, умножающий радость и свет на земле, даже если он ведёт нас к ним через слёзы и мучительное напряжение. Поэт, чьи стихи нас восхищают, был, возможно, печальным изгоем, а музыкант - грустным мечтателем, но и в этом случае его творение причастно к веселью богов и звёзд. То, что он нам даёт, - это уже не его мрак, не его боль и страх, это капля чистого света, вечной весёлости.

- Ах, если бы можно было обрести знание! - воскликнул Кнехт. - Если бы было какое-нибудь учение, что-то, во что можно поверить. Везде одно противоречит другому, одно проходит мимо другого, нигде нет уверенности. Всё можно толковать и так, и этак. Всю мировую историю можно рассматривать как развитие и прогресс, и с таким же успехом можно не видеть в ней ничего, кроме упадка и бессмыслицы. Неужели нет истины? Неужели нет настоящего, имеющего законную силу учения?
Мастер ни разу не слышал, чтобы Иозеф говорил так горячо. Пройдя ещё несколько шагов, он сказал:
- Истина есть, дорогой мой! Но "учения", которого ты жаждешь, абсолютного, дарующего совершенную и единственную мудрость, - такого учения нет. Да и стремиться надо тебе, друг мой, вовсе не к какому-то совершенному учению... →→→

- Посмотри, - сказал он, - на этот облачный ландшафт с полосками неба! На первый взгляд кажется, что глубина там, где всего темнее, но тут же видишь, что это тёмное и мягкое - всего-навсего облака, а космос с его глубиной начинается лишь у кромок и фьордов этих облачных гор и уходит оттуда в бесконечность, где торжественно светят звёзды, высшие для нас, людей, символы ясности и порядка. Не там глубина мира и его тайн, где облачно и черно, глубина в прозрачно-весёлом.

Игра в бисер - это, таким образом, игра со всем содержанием и всеми ценностями нашей культуры, она играет ими примерно так, как во времена расцвета искусств живописец играл красками своей палитры. Всем опытом, всеми высокими мыслями и произведениями искусства, рождёнными человечеством в его творческие эпохи, всем, что последующие периоды учёного созерцания свели к понятиям и сделали интеллектуальным достоянием, всей этой огромной массой духовных ценностей умелец Игры играет как органист на органе, и совершенство этого органа трудно себе представить - его клавиши и педали охватывают весь духовный космос, его регистры почти бесчисленны, теоретически игрой на этом инструменте можно воспроизвести всё духовное содержание мира.

Есть что-то чудесное и трогательно прекрасное в вольности, с какой отдаётся желанию открывать и завоёвывать юноша, впервые движущийся без школьного гнёта к бесконечным горизонтам духа, ещё не терявший никаких иллюзий, ещё не сомневавшийся ни в собственной способности к бесконечной самоотдаче, ни в безграничности духовного мира.

Вся совокупность жизни, как физической, так и духовной, представляет собой некое динамическое явление, из которого игра в бисер выхватывает, по сути, лишь эстетическую сторону, и выхватывает преимущественно в виде каких-то ритмических процессов.

Заниматься историей - значит погружаться в хаос и всё же сохранять веру в порядок и смысл.

Хочешь - смейся, но в этих отступниках есть что-то, внушающее мне уважение, как есть что-то великое в ангеле-отщепенце Люцифере. Они, может быть, поступили неверно, они, даже вне всяких сомнений, поступили неверно, и всё же: они как-то поступили, они что-то совершили, они отважились сделать прыжок, для этого нужна храбрость. У нас же было прилежание, было терпение, был разум, но сделать мы ничего не сделали, прыжка мы не совершили!

В тихой, сияющей сети звёзд возникли то тут, то там вспышки и сполохи, словно невидимые обычно нити этой сети вдруг воспламенились и задрожали; как камни, загораясь и быстро потухая, стали косо падать отдельные звёзды, где одна, где две, где несколько, и не успел ещё глаз оторваться от первой упавшей звезды, не успело ещё сердце, окаменевшее от этого зрелища, снова забиться, как падающие или пущенные чьей-то рукой светила, плавными кривыми расчерчивая наискось небо, полетели уже десятками, сотнями; несметными стаями, как если бы их гнала исполинская немая буря, неслись они сквозь безмолвную ночь, словно какая-то вселенская осень срывала все звезды, как увядшие листья, с небесного дерева и беззвучно сметала их в никуда. Как увядшие листья, как снежинки в метель, неслись они, тысячами и... →→→

Мировая история - это гонка во времени, бег взапуски ради наживы, власти, сокровищ, тут весь вопрос в том, у кого хватит силы, везенья или подлости не упустить нужный момент. А свершение в области духа, культуры, искусства - это нечто прямо противоположное, это каждый раз бегство из плена времени, выход человека из ничтожества своих инстинктов и своей косности в совсем другую плоскость, в сферу вневременную, освобожденную от времени, божественную, совершенно неисторическую и антиисторическую.

Есть дни, когда и солнце не светит, и дождь не льёт, а небо тихо заволакивается и тонет в себе самом, когда пасмурно, но не до черноты, душно, но грозы нет, - такими становились постепенно дни стареющего Иосифа; утренние часы всё меньше отличались от вечерних, праздничные дни от обычных, взлёты от прозябания, всё тянулось лениво, нудно, нехотя, через силу. Это старость, думал он грустно.

История свершилась, а была ли она хороша, не лучше ли было бы обойтись без неё, признаём ли мы за ней "смысл" - всё это не имеет значения.

Чем острее и неумолимее сформулирован тезис, тем настойчивее требует он антитезиса.

Когда погасли последние свечи облаков, звёзды на ещё светлом, зеленовато мерцавшем небе стали вдруг ясно видны, и число их и яркость начали быстро расти - там, где только что виднелись две-три звезды, светили уже десять-двадцать. Многие из них, из их групп и семей, были знакомы кудеснику, он видел их сотни раз; в их возвращении без каких-либо перемен было что-то успокоительное, звёзды утешали, пусть далёкие, пусть холодные, глядели они с высоты, не излучая тепла, но они были надёжны, стояли крепким строем, возвещали порядок, сулили прочность. С виду такие чуждые, далёкие и противоположные земной, людской жизни, такие равнодушные к её теплу, её трепету, её страданиям и восторгам, полные в своём вечном, аристократически-холодном величии такого чуть ли не издевательского превосходства над... →→→

Кнехт уже несколько дней ощущал что-то, казавшееся более сильным и более странным, чем то, что можно было ощутить каждый год в эту пору всё более коротких дней, - какое-то действие небесных сил, какую-то испуганность земли, растений и животных, какое-то беспокойство в воздухе, какую-то зыбкость, какое-то ожидание, какое-то испуганное предчувствие во всей природе; было оно и в облачках этого вечернего часа, пылавших долго и трепетно, в их порхании, не соответствовавшем ветру, который гулял по земле, в их молящем, долго и грустно боровшемся с угасанием красном свете, в том, как они вдруг стали невидимы, когда этот свет остыл и погас.

Грация ли генделевского или купереновского менуэта, возвышенная ли до ласкового жеста чувственность, как у многих итальянцев или у Моцарта, или тихая, спокойная готовность умереть, как у Баха, - всегда в этом есть какое-то "наперекор", какое-то презрение к смерти, какая-то рыцарственность, какой-то отзвук сверхчеловеческого смеха, бессмертной весёлости. Пусть же звучит он и в нашей игре в бисер, да и во всей нашей жизни, во всём, что мы делаем и испытываем.

Чем образованнее человек, чем больше привилегии, которыми он пользовался, тем больше должны быть в час беды жертвы, которые он приносит.