Фрэнсис Скотт Фицджеральд «Прекрасные и проклятые» - цитаты из книги

Процесс сближения выглядит примерно так. Сначала каждый рисует себя в лучшем свете, стремясь явить миру законченную яркую картину, приправленную лёгким блефом, умеренной ложью и юмором. Потом, когда возникает нужда в детализации, рисуется второй портрет, за ним - третий... пока все лучшие линии не исчезают, и наружу не показывается то, что тщательнее всего скрывалось; детали картин, смешавшись, выдают нас с головой, и сколько ни правь окончательный образ, цена ему - грош. И остаётся только надеяться, что хоть кто-то примет за правду ту жалкую и бессмысленную подделку под самих себя, которую мы преподносим нашим жёнам, детям и коллегам.

Она так мало требовала, что даже нравилась ему, да и после прискорбного случая прошедшим летом с одной из дебютанток, когда он после полудюжины поцелуев вдруг обнаружил, что от него ждут предложения, Энтони очень настороженно относился к девушкам своего круга.

Нет красоты без горечи, а горечь рождается чувством, что всё в мире преходяще, смертно: люди, имена, книги, дома - всему суждено обратиться в прах...

Знаешь, бывает два рода чистоты. Вот Дик: он чист, как начищенная кастрюля. А мы с тобой чисты, как ручьи или ветер.

Жизнь движется вперёд, опираясь на компромиссы.

Именно на третьем десятке начинает угасать первоначальный жизненный импульс, и воистину простодушен тот, кому в тридцать кажутся значительными и полными смысла те же вещи, что и десять лет назад. В тридцать лет любой шарманщик - просто побитый молью и судьбой человек, который вертит ручку шарманки; но ведь когда-то он был шарманщиком! Неизбежное проклятие человекоподобия касается и всех тех бесполезных и прекрасных вещей, которыми во всей их самоценной прелести способна владеть только юность. Блестящий, искрящийся светлым влюблённым смехом праздник изнашивает свои шелка и парчу, чтобы показать сквозь прорехи в них голый каркас человеческой сути - о, эта вечная рука! - и пьеса, в высшей степени трагичная и столь же божественная, становится лишь чередой речей, вымученных потом вечного... →→→

Они уже достигли стадии злобных ссор, после которых никогда не мирились до конца, которые тлели под пеплом, готовые разразиться в любой момент или угаснуть в силу полнейшего равнодушия сторон...

Она доводила Энтони до отупения разговорами о том, что он был "первый умный мужчина, которого она встретила в жизни, а она так устала от поверхностных людей". Он не мог поверить, что мужчины могут влюбляться в таких женщин.

Прекрасное, оно ведь тоже вырастает, потом теряет силы и увядает, а разлагаясь, выделяет из себя то, что мы называем памятью. Когда какой-то период времени исчезает из нашей памяти, вещи, ему принадлежащие, тоже должны исчезнуть; только так они могут сохраниться в тех немногих сердцах, которые, как моё, способны откликаться на них. А те придурки, которые тратят деньги на их сохранение, только всё портят.

Её излишне длинные сверхизысканной формы ногти были отполированы до ненатурально-розового жара. Платье у неё было слишком тесное, чересчур модное и излишне яркое, глаза - больше чем нужно проказливы, а улыбка не в меру скромна. Вся она с головы до ног была болезненно подчёркнута.

Она была солнцем, лучистым, растущим, собирающим и запасающим свет, чтоб затем, после целой вечности, излить его во взгляде, в обрывке фразы на ту часть его существа, которая могла сохранить и взлелеять всю красоту и очарование иллюзии.

- У неё есть два коронных номера, - рассказывал он Мори. - Во-первых, любит завешивать глаза волосами, а потом отдувает их; во-вторых, когда кто-нибудь высказывает нечто такое, что "не по зубам" её уму, она изрекает: "Да ты бальноой!"

В силу того, что до сих пор она была ему дороже, чем любое другое живое существо, он ненавидел её чаще и мучительнее.

...они вместе зашли в "Ритц" выпить чаю.
После второго коктейля чувства их несколько оживились.

Да, la belle dame sans merci, которая всё ещё жила в его сердце, напомнила о себе мимолётным, исчезающим великолепием тёмных глаз в "Ритц-Карлтоне", сумрачным взглядом из проезжающего мимо экипажа в Булонском лесу! Но те ночи были только частью песни, только отблеском былого, а вокруг опять - лишь лёгкое движение воздуха, да иллюзии - это вечное утешение влюбленных.

- Прекрасно, можешь отправляться! Я тебя не держу!
И чтоб показать, что на самом деле не держит, беззвучно и печально расплакалась.

Жизнь была не больше, чем этот летний полдень; лёгкий ветерок, трогающий кружевной воротник платья Глории, медленно густеющая на солнцепёке сонливость веранды... Казалось, все они застыли в невыносимой неподвижности, лишённые малейшего душевного движения.

Он испытывал бесподобное ощущение, которое нельзя было назвать ни умственным, ни физическим, ни смесью этих двух; в тот момент, не оставляя места ничему иному, его поглотила любовь к жизни.

Властительное и нежданное чудо прошедшей ночи таяло вместе с томительной смертью последних звёзд и преждевременным рождением первых мальчишек-газетчиков. Пламя сжалось до размеров утлого платонического огонька, белый жар ушёл из железа, сиянье покинуло угли.

Здесь не было и не могло быть никакой любви. Её красота была холодна, как этот сырой ветер, как чуть влажная мягкость её губ.

Приближалось одно из его одиночеств, один из тех периодов, когда он либо убегал бродить по улицам, либо сидел бесцельно и обречённо за столом, покусывая карандаш. Период самокопания, не приносившего облегчения, неутолённой жажды самовыражения, ощущения времени, неостановимо и бессмысленно несущегося мимо - и всё это едва смягчённое лишь убеждённостью, что терять было, в сущности, нечего, потому что все усилия и приобретения одинаково бесполезны.

Близкая свежесть её щёк была единственной явью этой страны неуловимых, лишённых всякого подобия теней; её рука, матово светящаяся на довольно испятнанной скатерти, отливала потаённым перламутром несбыточных и девственных морей...

По воскресным вечерам в таких местах собираются доверчиво-сентиментальные, много работающие за небольшую плату представители профессий, названия которых состоят, как правило из двух слов: младшие бухгалтеры, билетные агенты, конторские служащие, мелкие торговцы; но больше всего тут служилой мелкоты - курьеров, почтальонов, разносчиков, посыльных, банковских клерков. А для компании - не в меру смешливые, излишне оживлённо жестикулирующие, трогательно претенциозные подружки, обречённые вместе с ними толстеть, приносить им целые кучи детей, безропотно и беспомощно барахтаться в угрюмом океане повседневности и разбитых надежд.

Комната сомкнулась вокруг Энтони, обволокла его теплом. А могучее сияние всепобеждающего ума, темперамент, почти восточный в своей бесстрастности, согрели мятущуюся душу, доставили Энтони блаженство, сравнимое лишь с тем, что может дать глупая женщина.

Несколько минут он не в состоянии был оторвать от неё взгляда. В нём что-то всколыхнулось, и здесь были ни при чём ни мягкий аромат предвечерья, ни торжествующая броскость красного цвета. Он неотступно чувствовал, что девушка была прекрасна, потом вдруг понял: всё дело было в её удалённости. Не в той редкостной и драгоценной недоступности её души, а просто в нескольких ярдах земного пространства. Просто между ними был осенний воздух, крыши и скомканные голоса детей. И всё же в какое-то неизречённое мгновенье, скользнувшее против хода времени, он был ближе к чувству обожания, чем во время самого страстного поцелуя.