Фрэнсис Скотт Фицджеральд «Ночь нежна» - цитаты из книги

Говорят, душевные раны рубцуются - бездумная аналогия с повреждениями телесными, в жизни так не бывает. Такая рана может уменьшиться, затянуться частично, но это всегда открытая рана, пусть не больше булавочного укола. След испытанного страдания скорей можно сравнить с потерей пальца или зрения в одном глазу. С увечьем сживаешься, о нём вспоминаешь, быть может, только раз в году, - но когда вдруг вспомнишь, помочь всё равно нельзя.

- Не могу дурачиться в таком месте, - сказал он почти виноватым голосом. - Пусть серебряная цепочка порвалась и разбился кувшин у источника и как там дальше - но я старый романтик, и с этим ничего не поделаешь.

- Крепче всего запирают ворота, которые никуда не ведут, - сказал он. - Потому, наверно, что пустота слишком неприглядна.

...на первый взгляд казалось, что для неё вполне достаточно расхожего определения "красивая женщина", но если присмотреться к её лицу, возникало странное впечатление - будто это лицо задумано было сильным и значительным, с крупной роденовской лепкой черт, с той яркостью красок и выражения, которая неизбежно рождает мысль о темпераментном, волевом характере; но при отделке резец ваятеля стесал его до обыкновенной красивости - настолько, что ещё чуть-чуть - и оно стало бы непоправимо банальным.

Когда возникшее равнодушие длят или просто не замечают, оно постепенно превращается в пустоту.

Он, уходя от неё, уходил в себя, а она оставалась ни с чем - держалась за это Ничто, смотрела на него, называла его разными именами, но знала: это всего лишь надежда, что скоро вернётся к ней он.

- Конечно, у меня есть моральный кодекс, - настаивал он. - Человеку нельзя без морального кодекса. Мой состоит в том, что я против сожжения ведьм. Как услышу, что где-нибудь сожгли ведьму, просто сам не свой становлюсь.

Он был до того отвратителен, что уже не внушал и отвращения, просто воспринимался как нелюдь.

В тишине цюрихских бессонных ночей он смотрел пустым взглядом в чью-то кухню напротив, освещённую уличным фонарём, и ему хотелось быть добрым, быть чутким, быть отважным и умным, что не очень-то легко. И ещё быть любимым, если это не послужит помехой.

...бывают такие ничем не примечательные часы или дни, которые воспринимаешь просто как переход от вчерашней радости к завтрашней, а оказывается, в них-то самая радость и была.

Она улыбнулась трогательной детской улыбкой, вся заблудившаяся юность мира была в этой улыбке.

- До чего же со всеми вами скучно, - сказал Дик.
- Но ведь, кроме нас, никого и нет!

Память Дика хранила много всякого хлама из мальчишеских лет. Но за всей этой пёстрой, сумбурной дребеденью никогда не угасал факел мучительно бьющейся мысли.

В ноябре море почернело, волны всё чаще перехлёстывали через дамбу, докатываясь до прибрежной дороги. Исчезли последние следы летней жизни, и пустынные пляжи сиротливо скучали под мистралем и дождём.

Николь молчала. Дик предпочёл бы, чтобы она продолжала разговор, тогда он мог бы играть нехитрую роль стенки, от которой всё отскакивает, но она молчала.

Беда в том, что, когда ты трезв, тебе ни с кем не хочется знаться, а когда пьян, никому не хочется знаться с тобой.

- Мне когда-то казалось: всё, что случается до восемнадцати лет, это пустяки, - сказала Мэри.
- Так оно и есть, - подхватил Эйб. - И то, что случается после, - тоже.

- Который час, вы не знаете? - крикнула ему Розмэри.
- Около половины второго.
Оба оглянулись на горизонт.
- Час неплохой, - сказал Дик Дайвер. - Не самый худший в сутках.
Он посмотрел на неё, и на миг она жадно и доверчиво окунулась в ярко-синий мир его глаз.

Кто-то пытался шагнуть в большое, жёлтое, как песок, облако, но оно уплыло в бескрайность раскалённого неба.