Письма

Франц Кафка «Письма к Максу Броду» - цитаты из книги

Как только явится человек, достаточно примитивный, чтобы не сказать: "Нужно принимать мир, каков он есть" (здесь свободно проплывает и корюшка), а сказать: "Каков бы ни был мир, я держусь изначального, которое не собираюсь менять, в зависимости от отношения к миру", в тот самый миг, когда это прозвучит, во всём бытии произойдёт перемена...

Легко быть весёлым, когда лето только начинается. Сердце в груди стучит, дела идут сносно, и с будущим ты в ладу. Ждёшь каких-нибудь восточных чудес, а потом с забавным поклоном и в косноязычных выражениях от них же отказываешься, эта живая игра бывает приятной и волнующей.

Если человек счастлив в несчастье, это прежде всего означает, что он перестал идти в ногу со временем, это значит на деле, что для него всё распалось или распадается, что ни один голос не доносится до него неискажённым и он не может по-настоящему следовать за ним.

Когда излагаешь перед кем-нибудь свои предрассудки, это может звучать церемонно, безрассудно и трогательно, но еще трогательней, когда начинаешь их обосновывать, причём обосновываешь опять же другими предрассудками.

Странно, как мало у женщин проницательности, они примечают лишь, нравятся ли они, затем, сочувствуют ли им и, наконец, ищут ли у них сострадания, это всё, но вообще-то довольно и этого.

Когда я проверяю себя своей конечной целью, то оказывается, что я, в сущности, стремлюсь не к тому, чтобы стать хорошим человеком и суметь держать ответ перед каким-нибудь высшим судом, - совсем напротив, я стремлюсь обозреть всё сообщество людей и животных, познать их главные пристрастия, желания, нравственные идеалы и как можно скорее самому стать таким, чтобы понравиться абсолютно всем, причем - вот где хитрость - понравиться так, чтобы, не теряя общей любви, я, как единственный грешник, которого не поджаривают, мог открыто, на глазах у всех, обнажить все присущие мне пороки.

Та относительно отшельническая, вне мира, жизнь, которую я здесь веду, сама по себе не хуже других, жаловаться нет причин; но если туда, во внемирность, доносятся голоса мира, точно голоса осквернителей гробниц, я срываюсь и буквально бьюсь лбом о слегка лишь притворённую дверь безумия.

Само собой, такая тишина делает мой мир беднее; я всегда ощущал это как своё личное несчастье, у меня (так воплощаются символы!) в буквальном смысле не хватало дыхания, силы легких, чтобы вдохнуть разнообразие мира, который ведь, если верить зрению, открыт для меня; теперь я больше не трачу на это усилий, они не входят в моё расписание, и жизнь от этого не стала печальнее. Но сказать что-либо я способен ещё меньше, чем прежде, а если и говорю, то едва ли не против своей воли.

А потом... лето кончилось, и я обнаружил, что оно было холодное, что пришла пора отвечать на летние письма, что моё перо немного проскальзывает и что лучше его поэтому отложить.

И вот теперь у меня опять её письмо, без всяких требований, одно только известие, на которое ожидается ответ, позади вечер, от которого разламываются виски, впереди ночь, а больше из этого ничего не получится. Она для меня недостижима, с этим я должен считаться, и силы мои в таком состоянии, что я только рад. Так к страданию добавляется ещё и стыд, примерно как если бы Наполеон сказал демону, который посылал его в Россию: "Сейчас я не могу, мне надо ещё выпить вечернее молоко", а когда демон спросил бы: "И долго это будет продолжаться?" - ответил бы: "Да, я должен его разжевать".
Ну, а теперь ты понимаешь?

...когда мы пишем, то не обособляемся от Луны, чтобы исследовать её происхождение, а переселяемся на Луну со всеми своими пожитками, при этом ничто не меняется, мы там те же самые, что были здесь, в темпе путешествия могут быть тысячи отличий, но в самой сути отличий нет...

Но разве каждый раз не лучший способ атаки, как пишут военные корреспонденты, подняться, вскочить, отбросить? И так ты будешь повторять бессчётное количество раз, штурмуя чудовищный бастион, пока в последнем томе собрания сочинений не упадёшь, блаженно усталый, или - в худшем случае - не сможешь подняться с колен.

Как я нуждаюсь в одиночестве и как оскверняет меня всякий разговор!

Я не пишу. Именно чтобы писать, у меня не хватает воли. Если бы я умел спасаться, как летучая мышь, копая норы, я бы копал норы.

...когда надо защищаться, моя память великолепна...

И тем не менее все-таки есть тишина, определенность, а значит, можно жить...

...я твёрдо решил, что бросаться из окна буду без прощального письма - перед концом человек имеет право ощутить усталость...

Само собой, такая тишина делает мой мир беднее; я всегда ощущал это как своё личное несчастье, у меня (так воплощаются символы!) в буквальном смысле не хватало дыхания, силы легких, чтобы вдохнуть разнообразие мира, который ведь, если верить зрению, открыт для меня; теперь я больше не трачу на это усилий, они не входят в моё расписание, и жизнь от этого не стала печальнее. Но сказать что-либо я способен ещё меньше, чем прежде, а если и говорю, то едва ли не против своей воли.