Евгений Замятин «Мы» - цитаты из книги

- Плохо ваше дело! По-видимому, у вас образовалась душа.
Душа? Это странное, древнее, давно забытое слово. Мы говорили иногда "душа в душу", "равнодушно", "душегуб", но душа - -
- Это... очень опасно, - пролепетал я.
- Неизлечимо, - отрезали ножницы.

Знакомо ли вам это странное состояние? Ночью вы проснулись, раскрыли глаза в черноту и вдруг чувствуете - заблудились, и скорее, скорее начинаете ощупывать кругом, искать что-нибудь знакомое и твёрдое - стену, лампочку, стул.

- А счастье... Что же? Ведь желания - мучительны, не так ли? И ясно: счастье - когда нет уже никаких желаний, нет ни одного... Какая ошибка, какой нелепый предрассудок, что мы до сих пор перед счастьем - ставили знак плюс, перед абсолютным счастьем - конечно, минус - божественный минус.
Я - помню - растерянно пробормотал:
- Абсолютный минус - 273°...
- Минус 273 - именно. Немного прохладно, но разве это-то самое и не доказывает, что мы - на вершине.

Государство (гуманность) запрещало убить насмерть одного и не запрещало убивать миллионы наполовину.

Небо - пустынное, голубое, дотла выеденное бурей. Колючие углы теней, всё вырезано из синего осеннего воздуха - тонкое - страшно притронуться: сейчас же хрупнет, разлетится стеклянной пылью. И такое - во мне: нельзя думать, не надо думать, не надо думать, иначе - -

Я шёл один - по сумеречной улице. Ветер крутил меня, нёс, гнал - как бумажку, обломки чугунного неба летели, летели - сквозь бесконечность им лететь ещё день, два... Меня задевали юнифы встречных - но я шёл один. Мне было ясно: все спасены, но мне спасения уже нет, я н е х о ч у с п а с е н и я...

Я ухожу - в неизвестное. Это мои последние строки. Прощайте - вы, неведомые, вы, любимые, с кем я прожил столько страниц, кому я, заболевший душой, - показал всего себя, до последнего смолотого винтика, до последней лопнувшей пружины...
Я ухожу.

Тишина. Падают сверху, с ужасающей быстротой растут на глазах - куски синих башен и стен, но им ещё часы - может быть дни - лететь сквозь бесконечность; медленно плывут невидимые нити, оседают на лицо - и никак их не стряхнуть, никак не отделаться от них.

Лист, сорванный с дерева неожиданным ударом ветра, покорно падает вниз, но по пути кружится, цепляется за каждую знакомую ветку, развилку, сучок: так я цеплялся за каждую из безмолвных шаров-голов, за прозрачный лёд стен, за воткнутую в облако голубую иглу аккумуляторной башни.

Человек - как роман: до самой последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе не стоило бы и читать...

Дети - единственно смелые философы. И смелые философы - непременно дети.

Я - один. Всё, что от неё осталось, - это чуть слышный запах, похожий на сладкую, сухую, жёлтую пыль каких-то цветов из-за Стены. И ещё: прочно засевшие во мне крючочки-вопросы - вроде тех, которыми пользовались древние для охоты на рыбу.

...разум должен победить.

...я заперся в себе, как в древнем непрозрачном доме - я завалил дверь камнями, я завесил окна...

Настоящий врач начинает лечить ещё здорового человека, такого, какой заболеет ещё только завтра, послезавтра, через неделю.

Боишься - потому, что это сильнее тебя, ненавидишь - потому что боишься, любишь - потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.

Я - один. Вечер. Лёгкий туман. Небо задёрнуто молочно-золотистой тканью, если бы знать: что там - выше? И если бы знать: кто - я, какой - я?