Современная литература

Эрик Нёхофф «Безумное благо» - цитаты из книги

Муки совести, наравне с несчастьем, - самые демократичные вещи в мире. Все имеют на них право в тот или иной момент.

- Обед с девушкой ни к чему не обязывает.
- Но ужин - да, ведь так? Девица, которая соглашается поужинать, уже в кармане, а? Какими же вы, мужики, по временам можете быть жалкими!
- "По временам" не говорят.
Она швырнула мне салфетку в лицо. Такие разговоры вселяли в меня надежду и опасение.

В её улыбке были искренность и надежда. Я улыбнулся презрительно и устало. Взял её руку и поцеловал. От такой смелости она хихикнула.

Мы погружались всё дальше в осень. Париж вновь привык к дождю, к ночам, которые всё больше и больше поглощали дни.

У меня есть фото в металлической рамке - мне там пять лет, и, когда дела не клеятся, я разговариваю с ним. Хотите верьте, хотите нет, но я с ним разговариваю, с этим маленьким мальчиком. Смотрю на него. Я не слишком защищал его. Он не знает, что его ждёт. В целом я попытался честно уцепиться за свои детские мечты.
Я рассказал об этом Мод за нашим первым ужином в ресторане. Она ничего не ответила, но на другой день дала мне свою фотографию в том же возрасте. Оба снимка стоят рядышком на каминной полке.

Я попробовал бурбон (гадость), французские романы (то же самое), комедии положений в три часа ночи (не самое худшее). Ничего не помогло. Теперь дни длятся действительно двадцать четыре часа. Несокращающихся.

Взгляд её удивительным образом вдруг сделался грустным. Глаза были чересчур широко расставлены. Я был в нерешительности.
- Вам следовало бы покончить с собой, - сказала она.
- Я уже умер.
Она потрепала меня по щеке.

- Что вы делаете в Нью-Йорке?
- Приехал убить одного человека.
Она решила, что я шучу. Люди никогда не верят, если вы говорите серьёзно. Надо было прихватить с собой пушку.

Я качусь по наклонной плоскости. Что я делаю целыми днями? Ловлю такси, пью чересчур много кофе, слушаю зарубежные CD, в которых не разбираю слов, скупаю газеты охапками, ужинаю в модных ресторанах, где севиче стоит непомерных денег. Беру напрокат дублированные видеокассеты, слышу странные голоса, мастурбирую чаще, чем трахаюсь. Была, правда, та итальянка в серой атласной юбке, я подцепил её как-то вечером в ночном клубе. Она захотела пойти в отель ("Монталамбер"). Я уснул сразу же после. Когда я проснулся, девушка уже ушла. Я даже не помню, была ли она сверху.

Нью-Йорк - это город, где ты только и делаешь, что раздаёшь купюры: чтобы пописать, выйти из такси, перешагнуть порог. Я дошёл до того, что не решался вернуться в отель, не наменяв мелочи в газетном киоске или в delicatessen. Я скупал журналы, которые не читал, не допивал свой кофе в кафе, лишь бы разбить десятки и двадцатки. Почему портье в гостиницах одеты лучше клиентов?

Водка сделала нас ещё печальнее. Мы выпили за наши глупости, за наши секреты. Мне не удавалось напиться. Можно было подумать, что мы - в самом важном месте на земле.

Впереди у меня были тысячи вечеров. Я сижу рядом с телефоном, а телефон не звонит. Мне страшно смотреть на себя в зеркало.

Я перестал узнавать её. Она замолкала довольно интересным образом. Тон её голоса изменился. Как любой нормальный мужчина, я спрашивал её, что не так. Она отвечала: ничего - как они всегда отвечают дуракам, которые об этом спрашивают.
- Я доверяю тебе, - сказал я ей.
Это была самая большая глупость, когда-либо слетавшая у меня с языка. Хорошо бы иногда иметь возможность послушать себя, прежде чем говорить.
- Я люблю тебя, - сказала она.
В тот момент я не отдавал себе отчёта в то, что она произнесла это тоном, которым говорят: дурачок.

Когда она слишком много говорила, я целовал её в губы. Единственный способ заставить её замолчать.

Бело-серая чайка уселась на деревянную опору посреди воды. Был прилив. Вода окружала сваи террасы. Темнота пятнами покрывала дюны. Луна отражалась в море, гладком, как лобовое стекло. Мод ждала, когда зажжётся первая звезда.

У меня было странное ощущение неустойчивости, как будто постоянный эффект разницы часовых поясов. Ещё один зимний день в чистилище.

Я наивно полагал, что трудно бросить того, с кем живёшь. Ничего подобного. Просто записка в конверте - и до свидания. Записка Мод гласила: "Береги себя".

Париж теперь мне казался городом, где полно мужчин, плачущих в своих постелях, зарывшись лицом в подушку, чтобы не было слышно, - но кого они боялись побеспокоить?

Однажды я спросил его, почему он много лет назад бросил мою мать, и он ответил:
- А ты попробуй жить с ангелом...

Люди вокруг нас стали умирать. Теперь я чаще ходил на похороны, чем на свадьбы. По крайней мере, здесь не нужно приглашение.

Забавная у нас страна: разносчики пиццы приезжают быстрее, чем полиция и "скорая помощь".

Я не позволял себе смотреть на снег. Иногда он просто слепил глаза. До головокружения. Как только в Париже выпадал снег, я вновь представлял себе нетронутые склоны по утрам, перед открытием, снова слышал металлический лязг бугелей, рёв ратраков, скрежет кантов по льду. Мне двадцать; моя нога ещё цела и невредима, мне хочется рассказать об этом детям, которых у меня не будет.