Первый роман

Эдуард Лимонов «Это я - Эдичка» - цитаты из книги

Я умненький и знаю: то, что сравнивается с детством, не может быть ложью.

Дура! Я хотел её успокоить. Думает, мне приятно смотреть на неё плачущую! Зверюга несчастная! Одинокая зверюга, думающая из случайных ласк соорудить себе счастье. Чего ж реветь-то теперь, ведь хотела быть одинокой зверюгой.

Была у неё одна фотография - осталась в Москве. Елена четырёх или пяти лет. Она стоит с матерью и, скорчив гримаску, смотрит в сторону. Там, на той фотографии, уже всё есть. Она всю жизнь смотрит в сторону.

Я ненавижу цивилизацию, породившую монстров равнодушия, цивилизацию на знамени которой я бы написал самую убийственную со времён зарождения человечества фразу - "Это твоя проблема". В этой короткой формуле, объединяющей всех Жан-Пьеров, Сюзанн и Елен мира, содержится ужас и зло. А мне страшно, Эдичке, вдруг душа моя не найдёт здесь, к кому бы прилепиться, тогда и за гробом обречена она на вечное одиночество. А это и есть ад.

Встречается он с ней, да. И ох, он помнит эти встречи. Они начались медленно уже давно, но распространёнными и запоминающимися они стали только в августе, незлобливом, всё сглаживающем августе - мутный и волокнистый, он лёг на мой город, затянул его, приготавливая к противной осени и жёстокой свинцовой зиме. Переходное время, господа. Пробовали идти дожди, испытывая своё влияние на меня. Природа убедилась, что я выдержу, хоть от дождей - издревле подвержен русский человек влиянию погоды - становлюсь сумрачней и тоскливей. "Выдержит", - сказала природа и включила опять солнце.

Я улыбаюсь. Одно в моей жизни хорошо. Проверяя её по своему детству, я вижу, что ни хуя я его не предал, моё милое баснословно далёкое детство. Все дети экстремисты. И я остался экстремистом, не стал взрослым, до сих пор странник, не продал себя, не предал душу свою, оттого такие муки. Эти мысли воодушевляют меня. И принцесса, которую я мечтал встретить в жизни и всегда искал, - встретилась мне, и всё было, и сейчас, слава Богу, я веду себя достойно - я не предал свою любовь. Один раз, один раз - вздыхаю я...

Всё извращено этой цивилизацией, джентльмены в костюмах загадили и испакостили её. Продающиеся во всех магазинах литографии и офорты старых маразматиков типа Пикассо, Миро, того же Дали и других, превратили искусство в огромный нечистый базар. Им мало их денег, они хотят ещё и ещё. Деньги, деньги и жажда денег руководят этими старичками. Из бунтарей когда-то они превратились в грязных дельцов. То же ожидает сегодняшних молодых. Поэтому я перестал любить искусство.

Я - человек улицы. На моём счету очень мало людей-друзей и много друзей-улиц. Они, улицы, видят меня во всякое время дня и ночи, часто я сижу на них, прижимаясь к их тротуарам своей задницей, отбрасываю тень на их стены, облокачиваюсь, опираюсь на их фонари. Я думаю, они любят меня, потому что я люблю их и обращаю на них внимание как ни один человек в Нью-Йорке. По сути дела Манхаттан должен был поставить мне памятник или памятную доску со следующими словами: "Эдуарду Лимонову, первому пешеходу Нью-Йорка от любящего его Манхаттана!".

Я не могу уже быть простым человеком. Я уже навсегда испорчен. Меня уже могила исправит.

Шесть лет мой воровской опыт насчитывает - с пятнадцати до двадцати одного года. После двадцати одного я стал поэтом и интеллигентом.

Моя обида. Это грустная обида одного животного на другое.

Я было обиделся, а потом забыл об обиде - справедливо решив, что не следует обижаться на священника неизвестной религии.

Когда сам находишься в хуёвом состоянии, то не очень хочется иметь несчастных друзей и знакомых. А почти все русские несут на себе печать несчастья.