Современная литература

Джузеппе Куликкья «Всё равно тебе водить» - цитаты из книги

Что, хочешь большой чистой любви? Любви настоящей, любви вечной? Да где ты живёшь? Ты что, не понимаешь, как устроены человеческие существа? Люди женятся по расчёту, из-за одиночества, из-за конформизма, из-за страха. Все тридцатилетние, кого я знал, были разведены или жили порознь. Большинство девушек, после того как заглянут тебе в глаза, начинают прикидывать, сколько у тебя кредиток в бумажнике.

Работа меняет людей. Немного времени - и они уже почти не люди. Работа проникает внутрь. Постоянно занимает большую часть мыслей. Властвует над снами. Даже мне, начавшему совсем недавно, случалось видеть во сне Волчино с бумагами на ксерокс. Мне снились трели телефона, голоса учительниц, физиономия Паскуале. И это было только начало. Чтобы выжить, я должен буду работать всю жизнь - ведь я из семьи рабочих, а рабочие не в состоянии нанимать адвоката, чтобы не платить налоги, как делают это родители будущих топ-менеджеров. Я превращусь в такого же, как Волчино, либо обзаведусь своим собственным неврозом, сдвигом или манией. Буду возвращаться домой озверевшим от дорожных пробок, от проглоченных обид, от стрессов, буду в кровь лупить своих детей, а потом - падать в кресло и оглушать себя... →→→

Никогда я не был так одинок. Один я родился. Один прожил всю жизнь. И один умру - как тётя. Ничего не изменится, даже если с кем-нибудь сблизишься. И не так это просто. Все мы из одного теста, все оторваны друг от друга. Бога нет. Ни хрена нет! Только будут гнить и разлагаться ткани, пока мало-помалу всё не исчезнет. Из того, чем мы были, ничего не останется. Ничего из наших желаний. Ничего из нашей манеры улыбаться и ходить. Ничего, абсолютно ничего.

За столом позади нашего сидело четверо будущих адвокатов, бизнесменов, финансовых советников или ещё каких-нибудь сволочей. Мерялись яхтами - у кого длиннее. Один из них утверждал, что у него. Очень фрейдистский спор, если только Кастрахан подкинет мне соответствующую цитату.
За столом впереди нашего сидели четверо будущих жён вышеуказанных мошенников и бандитов. Говорили, разумеется, о тряпках: соревновались, у кого полнее набит шкаф.
Я не знал, о чем говорить.

Большие и малые праздники, как, впрочем, и обычные воскресенья, меня угнетали. Все вокруг веселились до упаду, а я не знал, куда мне приткнуться и в конце концов обманывал себя телевизором или наушниками своего "Сони". Образец неудовлетворенной домохозяйки. Возможно, я и родился, чтобы быть неудовлетворенной домохозяйкой, и в основе моих проблем лежит ошибка пола, произошедшая в момент зачатия. Смущение, которое я испытывал перед curriculum vitae*, было вызвано недостатком определённости во мне самом. Кто я, чего ищу, к чему стремлюсь? Я не знал. Я никогда не знал этого наверняка. Уверенно я себя чувствовал только когда писал.
*curriculum vitae (латин.) - течение жизни.

Прошли почти два года. Это время растворилось в длинной череде телефонных разговоров и ксерокопий, как будто я и не жил вовсе. Часы, дни, недели и месяцы прошли сквозь пальцы, как песок. Ни с того ни с сего меня охватила тоска, названия которой не было. Что я пропустил, что проходит в мире мимо меня? Скольких людей я не встретил, в каких странах не побывал? От какого опыта, сам того не зная, отказываюсь?
Эти два года ушли навсегда - как и то, что оставалось от моей молодости. Протяни я хоть до восьмидесяти, всё равно моя жизнь закончилась. То, что я растратил, никогда уже ко мне не вернется.

Бог-барыш победил по всем фронтам. Политические беженцы с Востока перебираются на Запад ради порношопов и супермаркетов - наконец-то они свободны засовывать себе резиновый член в задницу и тоже быть безработными. Но наш мир - лучший из миров. Или, во всяком случае, вот-вот станет таковым. Увеличивается число умерших от СПИДа и площадь пустынь, цены на бензин и потребление героина, государственный долг и количество крыс в больницах, увеличивается пропасть между богатыми, которые всё богатеют, и бедными, которые всё беднеют, но зато мы имеем лучший в мире чемпионат по футболу, так зачем беспокоиться?

Я стал вдруг обращать внимание, что город полон бродяг, стариков и нищих, добывающих себе пропитание в мусорных баках. Этим ещё хуже, чем мойщикам автомобильных стёкол на перекрестках и продавцам ковриков и платков. Даже среди отверженных можно найти малозаметные, но очень важные различия. Тому, например, кто бродит по улицам с матрасом, по крайней мере есть на чём спать. Остальным приходится довольствоваться газетами и кусками картона.

Альтернативная служба была не чем иным, как сливом, через который меня вынесет в конце концов прямо в тот унитаз, что называют "трудовой жизнью". Рано или поздно я продамся ради зарплаты, которой будет едва хватать, чтобы выжить, платя взносы за машину, за посудомоечную машину, за видео. Это вам не карьера от жестянщика до биржевого мага. Меня распылит в порошок смертоносная машина. Три недели отдыха в год. Восемь часов работы в день. Конец недели свободный, да, конечно, как раз чтобы посмотреть телевизор и сходить на футбол. Не смогу больше распоряжаться своим временем - да просто у меня больше не будет времени собраться с мыслями, пока я буду тратить те крохи, что заработал, на покупку бесполезных вещей, произведённых такими же рабами, как я сам. Квадратура круга. Буду работать до... →→→

Что касается меня - отделаться от девушек никогда не было для меня проблемой. Тем более что они никогда ещё мне на шею не вешались. В университете каждый год, прямо с начала занятий, открывался сезон большой охоты на тёлок, но я понял сразу, что это не про мою честь. Девушки ищут настоящих мужчин, загорелых и уверенных в себе. С правильной машиной и фирменными вещами. Или, гораздо реже, - повернутых на политике, увлечённых, с революционными идеями и внешностью борца за свободу. Я не был ни тем, ни другим. Не входил ни в какой комитет. Не умел танцевать. Не знал слов-отмычек. Я не мог запросто сказать: "Девушка, а давайте сегодня вечером куда-нибудь съездим?" Я не тусовался по модным местам, и у меня не то что навороченной тачки - даже мотороллера не было.

Каждый день. День за днём. Километр за километром. Без конца. Подмётки моих единственных ботинок протёрлись до дыр. Я заставлял себя шагать так, чтобы как можно меньше упираться ногами в тротуар, отчего походка моя стала подпрыгивающей. Я не хотел становиться продавцом. Не хотел делать карьеру. Не хотел запирать себя в клетку. Пока что, однако, моей клеткой был город. Его улицы, всегда одни и те же, были моими лабиринтом. Но путеводной нити не было. И смотреть было больше не на что.

В цивилизованном западном обществе, постмодернистском, постиндустриальном, пост-каком-угодно, достаточно перестать работать, и для тебя всё сведётся вот к этому: давке из-за грошей, чтобы не оказаться на мели.

Заполняя счёт-фактуру, я невольно бросал взгляды в толпу по ту сторону витрины. Я хотел быть где угодно, только не здесь. Вот и я стал продавцом. Я глядел наружу из своей клетки, но смотреть было больше не на что.

Я был один, совершенно один. Каждая секунда уходила невозвратно, и рано или поздно я тоже уйду навсегда, в пустоту, как если бы я никогда не жил, никогда не дышал.

Я чувствовал себя как в парижском кафе - разве что не хватало Парижа и кафе.