Артуро Бандини Первый роман

Джон Фанте «Дорога на Лос-Анджелес» - цитаты из книги

Глаза наши встретились, и она улыбнулась. Улыбка её говорила: давай, смотри, если нравится; я с этим ничего поделать не могу, хотя по физиономии тебе съездить мне хочется. А я хотел с нею поговорить. Я мог бы процитировать ей что-нибудь роскошное из Ницше; тот отрывок из Заратустры про сладострастие. Ах! Но процитировать его я никогда бы в жизни не смог.

А моя рука. Вот она. Моя рука. Рука, которая писала. Господи, рука. И какая рука. Рука, что писала. Ты, я, моя рука и Китс. Джон Китс, Артуро Бандини и моя рука, рука Джона Китса Бандини. Изумительно.

Деревья подрагивали от жары. Облака смеялись. Голубое небо приподняло меня. Где я? это действительно Вилмингтон, штат Калифорния? Разве я не был здесь раньше? Мелодия вела мои ноги. Воздух взмывал ввысь с Артуро внутри, вдувая и выдувая его, делая его то чем-то, то ничем. Сердце моё всё смеялось и смеялось.

- Давай не будем, - сказал я. - Я ж тебе говорил: я всегда даю чаевые. Для меня это вопрос принципа. Я - как Хемингуэй. Это моя вторая натура.
Хрюкнув, он взял мелочь и засунул себе в карман джинсов.

С чемоданом в руке я дошёл до станции. Полуночный до Лос-Анжелеса отправлялся через десять минут. Я сел на лавку и начал думать о новом романе.

На улице я не знал, куда идти. В городе два достойных направления: на Восток и на Запад. На Востоке лежал Лос-Анжелес. На Западе через полмили - море. Я зашагал к морю.

- Они и пальцем нас тронуть не могут. Нет - не могут! Мы разгромили Церковь в пух и прах. Данте, Коперник, Галилей, а теперь и я - Артуро Бандини, сын скромного плотника. Мы продолжаемся, и нет нам конца.

Точно в 3:27 утра в пятницу, 7 августа, я закончил книгу. Последним словом на последней странице стало именно то, которого я желал.
Оно было - "Смерть".

Ага!
Дивная проза! Превосходно! Я ничего подобного за всю свою жизнь не читал. Потрясающе. Я поднялся, поплевал на ладони и потёр руки.
Ну, давайте? Кто на меня? Да я побью каждого проклятого придурка в этой комнате. Я весь мир к ногтю. Ничто на земле не могло сравниться с ним - с этим чувством. Я был призраком. Я плыл и парил, хихикал и плыл. Это уже чересчур. Кто бы мог мечтать о таком? Что я смогу писать вот так? Боже мой! Поразительно!

Весь Бульвар Авалон не подавал никаких признаков жизни. Я поднял глаза к звёздам. Они казались такими голубыми, такими холодными, такими надменными, такими далёкими и полными предельного презрения, такими чванными. От ярких уличных фонарей казалось, что бульвар окутывают лёгкие ранние сумерки.

...в голову мне пришла отличная мысль: а заключалась мысль в том, что я не должен молиться ни Богу, ни кому другому, а самому себе.

Всякий раз, когда я говорил то, чего она не понимала, она считала, что это имеет отношение к сексу или голым женщинам.

Какие слова! Что она говорила! Я ничего не помнил. Я был просто счастлив. Но в сердце своем я умирал. Так и должно было случиться. Мы спускались со стольких тротуаров, что я не понимал, почему она просто не сядет на обочину и не подержит мою голову на коленях, пока я забудусь.

Дни наступили вместе с туманом. Ночи были ночами и ничем более. Дни не менялись от одного к другому, золотое солнце жарило и умирало. Я всегда был один. Трудно вспоминать такую монотонность. Дни не двигались. Стояли серыми камнями. Время проходило медленно.

- Спектакль просто бесценен. Бараны собираются вместе, чтобы им обстригли души. Раблезианский спектакль. Я вынужден рассмеяться. - И я смеялся, пока смеха во мне уже не осталось. Он тоже хохотал, шлепая себя по бёдрам и взвизгивая пронзительно, пока из глаз не полились слёзы. Вот человек с сердцем, как у меня, человек вселенского юмора, без сомнения, начитанный человек, несмотря на свою робу и бесполезный ремень. Из кармана он достал блокнот, карандаш и что-то написал. Теперь я понял: он тоже писатель, разумеется! Тайна прояснилась. Он закончил писать и протянул мне листок.
Я прочёл: "Напишите пожалуйста. Я глух как пробка."
Нет, работы для Артуро Бандини тут не было.

Я не поеду в ваших автомобилях, даже если вы все вылезете и станете меня упрашивать, и подарите мне машину, бесплатно и безо всяких условий. Я лучше умру на этой дороге. Но моё время придёт, и вот тогда вы увидите имя моё в небесах. Тогда посмотрите, каждый из вас тогда посмотрит! Я не буду махать руками, как остальные, вытянув большой палец, поэтому не стоит и останавливаться. Никогда!

Пока я ел, Джим поддерживал разговор.
Он сказал:
- Вот ты много читаешь. А ты когда-нибудь пробовал сам книжку написать?
Это всё и решило. С этого момента я захотел стать писателем.

Она была чиста, как лёд. Дрались же мы как кошка с собакой.

Она улыбнулась мне на прощанье, и я сказал:
- Сегодня колоссальная ночь, эфемерно колоссальная.
- Вот как? - отозвалась она.
И странновато на меня посмотрела, почесав кончиком карандаша в волосах. Я сдал назад, вывалился в дверь и едва не оступился. Снаружи мне стало паршивее, поскольку ночь была вовсе не колоссальной, а холодной и туманной, уличные фонари смутно светились в дымке. У обочины стояла машина с мужчиной за рулём и работавшим мотором. Он ждал, чтобы отвезти мисс Хопкинс обратно в Лос-Анжелес. Мне показалось, что он выглядит, как полный ублюдок. Читал ли он Шпенглера? Знает ли он, что Запад закатывается? И что он собирается с этим делать? Ничего! Он быдло и хам. Пошёл он вообще.
Туман вился вокруг, впитываясь в меня, а я шёл, и сигарета тлела.