Джек Керуак «В дороге» - цитаты из книги

...я плёлся сзади, как всю жизнь плетусь за теми, кто мне интересен, потому что интересны мне одни безумцы - те, кто без ума от жизни, от разговоров, от желания быть спасёнными, кто жаждет всего сразу, кто никогда не скучает и не говорит банальностей, а лишь горит, горит, горит, как фантастические жёлтые римские свечи, которые пауками распускаются в звёздном небе, а в центре возникает яркая голубая вспышка, и тогда все кричат "Ого-о-о!".

Всё было окутано тьмой, а мы бесились и орали в своём горном приюте - безумные пьяные американцы в необъятной стране. Мы были на самой крыше Америки, и сдаётся мне, только и могли, что вопить, пытаясь докричаться до края ночи на востоке Равнин, откуда, быть может, уже шагал к нам седовласый старец, несущий Слово Господне, и в любую минуту он мог появиться и заставить нас умолкнуть.

- Ты хочешь сказать, что в конце концов мы станем старыми нищими?
- А почему бы и нет, старина? Конечно, станем, если захотим, ясное дело. Что ж в этом плохого? Живёшь себе, и всю жизнь тебе безразлично то, чего хотят другие, даже богачи и политиканы, никто тебя не трогает, а ты мчишься, мчишься своей дорогой.

Проснулся я, когда багровое солнце уже клонилось к закату. И в это совершенно особое, самое удивительное мгновение моей жизни я вдруг забыл, кто я такой. Я находился далеко от дома, в дешёвом гостиничном номере, каких никогда не видывал, был возбуждён и утомлён путешествием, слышал шипение пара снаружи, скрип старого дерева гостиницы, шаги наверху и прочие печальные звуки, я смотрел на высокий потрескавшийся потолок и в течение нескольких необыкновенных секунд никак не мог вспомнить, кто я такой. Я не был напуган. Просто я был кем-то другим, неким незнакомцем, и вся моя жизнь была жизнью неприкаянной, жизнью призрака.

Я снова вытянулся на своём стальном ложе и широко раскинул руки. То ли я лежал под открытым небом, то ли надо мной были ветви деревьев - я понятия не имел, да и не всё ли равно? Открыв рот, я несколько раз глубоко вдохнул атмосферу джунглей. Не воздух это был, отнюдь не воздух, а осязаемая, живая эманация деревьев и болот. Я лежал не смыкая глаз. Где-то по ту сторону густой чащобы петухи принялись возвещать утреннюю зарю. Всё ещё ни воздуха, ни ветерка, ни росы, лишь всегдашняя тяжесть тропика Рака, придавившая всех нас к земле, трепетной частью которой мы были.

Что за чувство охватывает вас, когда вы уезжаете, оставляя людей на равнине, и те удаляются, пока не превратятся в едва различимые пятнышки? Это чувство, что мировой свод над нами слишком огромен, что это - прощание. Но нас влечёт очередная безумная авантюра под небесами.

С нескрываемым облегчением наши спутники высадили нас на углу 27-й и Федерал. Вновь были вывалены на тротуар наши потрёпанные чемоданы; нас ждали ещё более дальние дороги. Но не беда, дорога - это жизнь.

Когда мы пересекали границу между Колорадо и Ютой, в небе, в контурах огромных золотистых, подсвеченных солнцем облаков, над пустыней я увидел Бога, который, казалось, направил на меня свой указующий перст и произнёс: "Продолжай свой путь, он приведёт тебя на небеса". Однако - увы и ах! - меня больше занимали какие-то ветхие, полусгнившие фургоны и бильярдные столы, расставленные посреди пустыни Невада, у киоска с кока-колой, а также местечки, где стояли хибары с потрёпанными вывесками, всё ещё колыхавшимися на тревожном, полном призрачных тайн ветру пустыни и гласившими: "Здесь жил Билл Гремучая Змея" или "В эту берлогу на много лет зарылась Энни Рваная Пасть". Да, только вперёд!

- Чего ты ждёшь от жизни? - спросил я. Я всегда задавал девушкам этот вопрос.
- Не знаю, - ответила она. - Буду просто работать официанткой и жить дальше.
Она зевнула. Я прикрыл ей рот рукой и попросил не зевать. Я пытался рассказать ей о том, как меня волнует жизнь, и о том, чем бы мы могли с ней вдвоём заниматься. Говорил я ей всё это, а сам намеревался не позже чем через два дня покинуть Денвер. Она устало отвернулась. Лёжа на спине, мы глядели в потолок и думали, зачем это Бог сотворил жизнь такой печальной.

И вот в Америке, когда заходит солнце, и я сижу на старом, заброшенном речном молу, вглядываясь в необъятные небеса над Нью-Джерси, и ощущаю всю эту суровую страну, которая единой выпуклой громадой поворачивается в сторону Западного побережья, ощущаю всю бегущую вдаль дорогу, всех людей, видящих сны в этих бесконечных просторах, и знаю, что в Айове уже наверняка плачут дети - в той стране, где детям позволено плакать, - и что этой ночью не будет звёзд - а известно ли вам, что Бог - это созвездие Медвежонка Пуха? - вечерняя звезда, должно быть, клонится к закату и роняет тускнеющие искорки своего света на прерию, а это всегда происходит перед самым наступлением ночи, которая освящает землю, опускается тёмной тучей на реки, окутывает горные вершины и нежно баюкает самый дальний берег, и... →→→

Дремучие, тёмные, первобытные люди. Ястребиными глазами наблюдали они за Дином, а он торжественно и неистово сжимал беснующийся руль. Все они тянули к нам руки. Они спустились из затерянных в далёких горах селений, чтобы протянуть руку за тем, что, по их разумению, могла дать им цивилизация, им и не снилось, какое в ней царит глубокое уныние, сколько в ней жалких разбитых иллюзий. Они ещё не знали, что существует бомба, которая в один миг может превратить в развалины все наши мосты и дороги, что настанет день, когда мы будем так же бедны, как они, и нам придётся точно так же протягивать руки. Наш разбитый "форд", вознёсшийся ввысь старенький "фордик" Америки тридцатых, прогромыхал мимо них и скрылся в облаке пыли.

Дин достал другие фотографии. Я представил себе, как все эти снимки когда-нибудь с удивлением будут разглядывать наши дети; они решат, что их родители прожили безмятежную, размеренную жизнь, строго заключённую в рамки фотоснимков, и по утрам вставали, чтобы с гордостью пройтись по тротуарам бытия, им и во сне не приснятся сумасбродство и необузданность подлинной нашей жизни, подлинной нашей ночи, её дух и лишённая смысла пустота. Невежество, достойное сожаления.

Дин, западный родственник солнца. Хоть тётушка и предупреждала, что он доведёт меня до беды, я в молодые годы был способен услышать новый зов, увидеть новые горизонты и поверить и в то и в другое. А мелкие неприятности или даже то, что Дин вполне мог забыть о нашей дружбе, бросив меня на берущих голодным измором тротуарах или прикованным к постели, - какое всё это имело значение? Я был молодым писателем, я хотел отправиться в путь.
Я знал, что где-то в пути будут девушки, будет всё, и где-то в пути жемчужина будет мне отдана.