Андрей Белый «Петербург» - цитаты из книги

Карета стремительно пролетела в туман; и случайный квартальный глядел чрез плечо в грязноватый туман - туда, куда стремительно пролетела карета; вздохнул, и пошёл; посмотрел туда же лакей: на пространство Невы, где так блёкло чертились туманные, многотрубные дали и откуда испуганно поглядел Васильевский Остров.

Есть бесконечность бегущих проспектов с бесконечностью бегущих пересекающихся призраков. Весь Петербург - бесконечность проспекта, возведённого в энную степень.
За Петербургом же - ничего нет.

Участь ужасная - обыденного, нормального человека, которого жизнь разрешается словарями понятливых слов и поступков; поступки влекут его, как судёнышко, оснащённое и словами, и жестами; если судёнышко налетит на подводную скалу невнятности, то оно разбивается: тонет пловец...

Невский проспект
Вязкую и медленно текущую гущу образовали все плечи; плечо Александра Ивановича приклеилось к гуще: и, так сказать, - влипло; последовал он за плечом, сообразуясь с законами о цельности тела; и так выкинут был он на Невский.
Что такое икринка?
Там тело влетающих на панель превращается в общее тело, в икринку икры: тротуары же Невского - бутербродное поле; мысль влипла в мыслительность многоногого существа, пробегающего по Невскому.
И безмолвно они загляделись на многие ноги; и гуща ползла: переползала и шаркала на протекающих ножках; из члеников была склеена гуща; и членик был - туловищем.
Не было на Невском людей; но - ползучая, голосящая многоножка была там; сырое пространство ссыпало многоразличие голосов - в многоразличие слов; все... →→→

Ширилось: погибельное молчание; строило шорохи; и без меры, без устали губошлёп глотал слюни в тягучей отчётливости; были звуки, сплетённые из стенанья времён; сверху, из окон, порой мгла взметалась в клочкастые очертания; и тусклая бирюза стлалась под ноги - без единого звука.
Глядела луна.
Но рои набегали: косматые, дымные, - все на луну: бирюза омрачалася.

Закоулок был пуст: так же пуст, как душа. На минуту пытался он вспомнить о том, что события бренного мира не посягают нисколько на мысль и что мыслящий мозг лишь феномен сознания; подлинный дух-созерцатель способен светить ему: даже с этим; светить даже... в это... Кругом - встало это: встало заборами; у ног он заметил: какую-то подворотню и лужу.
И ничто не светило.
Сознание тщетно тщилось светить; не светило: ужасная темнота! Озираясь, дополз до пятна фонаря; под пятном лепетала струя тротуара, неслась апельсинная корочка.

Листья трогались с места; сухими кругами кружились вокруг полы шинели; круги суживались и беспокойнее завивались винтами; живей танцевал золотой, что-то шепчущий винт. Крутень листьев стремительно завивался, перематывался, бежал, не крутясь - как-то вбок, как-то вбок; красный лапчатый лист подлетел и простёрся. Протянулась в стальной горизонт темноватая сеть из перекрещенных сучьев; в ту сеть он прошёл; и когда он прошёл, то ворон оголтелая стая вспорхнула и стала кружиться над крышей Петровского домика; а сеть начинала качаться, гудеть; и слетали какие-то робко-унылые звуки; сливалися - в звук органного гласа. Вечерняя атмосфера густела; казалось душе, будто не было настоящего; будто из тех вон деревьев нахмуренность трепетно озарится зеленовато-светлым огнём; ярко-красные егеря,... →→→

Оттуда вставал Петербург; из волны облаков запылали там здания; там, казалось, парил кто-то злобный, холодный; оттуда, из воющего хаоса, уставился кто-то каменным взглядом, в туман выдаваяся черепом и ушами.
Всё то незнакомец подумал; зажал он в кармане кулак; и он вспомнил, что падали листья.
Всё знал наизусть. Эти павшие листья - для скольких последние листья: он стал - синеватая тень.

"Вдруг" знакомы тебе. Почему же, как страус, ты прячешься при приближении неотвратного "вдруг"?

Изморось поливала улицы и проспекты, тротуары и крыши.
Она поливала прохожих: награждала их гриппами; ползли вместе с пылью дождя инфлуэнцы и гриппы под приподнятый воротник: гимназиста, студента, чиновника, офицера, субъекта; субъект озирался тоскливо; глядел на проспект; циркулировал он в бесконечность проспектов без всякого ропота – в потоке таких же, как он – среди лета и грохота, слушая голос автомобильных рулад.

Издалека-далёка, будто дальше, чем следует, опустились испуганно и принизились острова; и принизились здания; казалось - опустятся воды, и хлынет на них в этот миг: глубина, зеленоватая муть; а над этою зеленоватою мутью в тумане гремел и дрожал Николаевский Мост.

Было видно, как пенились волны; раскачивалось судно, вечеровое и синее; резало мглу острокрылатыми парусами; на парусе медленно уплотнялась синеватая ночь.

Петербургские улицы обладают одним несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих.

- "Словом, жалобы ваши, обращённые в видимый мир, - без последствий, как всякие жалобы... Трагедия в том, что мы - в мире невидимом: в мире теней".
- "Есть такой?" - выкрикнул Александр Иванович, собираясь ускочить из каморки и припереть посетителя, становившегося всё субтильней: в комнату вошёл человек, имеющий все три измерения; прислонившись к окну, и - стал контуром (или - двухмерным), стал тонкою слойкою копоти, наподобие той, которая выбивает из лампы; теперь эта чёрная копоть истлела вдруг в блещущую луною золу; а зола - отлетала: и контура не было; вся материя превратилася в звуковую субстанцию, трещавшую - только вот где? Александру Ивановичу показалося: в нём самом затрещало уже.
- "Господин Шишнарфнэ", - говорил Александр Иваныч пространству (а Шишнарфнэ-то ведь... →→→

Петербургская улица осенью - проницает; и леденит костный мозг, и щекочет; как скоро с ней попадаешь в помещение, улица в жилах течёт лихорадкой.

В лакированном доме житейские грозы протекали бесшумно; тем не менее грозы житейские протекали здесь гибельно.