Сборник

Анатолий Мариенгоф «О Сергее Есенине» - цитаты из книги

В последние месяцы своего трагического существования Есенин бывал человеком не больше одного часа в сутки.
От первой, утренней, рюмки уже темнело его сознание.
А за первой, как железное правило, шли - вторая, третья, четвёртая, пятая...
Время от времени Есенина клали в больницу, где самые знаменитые врачи лечили его самыми новейшими способами. Они помогали так же мало, как и самые старейшие способы, которыми тоже пытались его лечить.
Седовласый профессор в длинном белом халате, роскошно сидящем на его мощной фигуре, самолично подмешивал в есенинскую стопку какую-то сверхтошнотворную пакость из пакостей:
- Прошу, сударь, выпейте за мое здоровье. Сегодня мне, с вашего разрешения, семьдесят восемь стукнуло.
Есенин пил. Морщился. Но не больше, чем от... →→→

«Мой век, мои друзья и подруги»

Есенин мог потерять и терял всё. Последнего друга, и любимую женщину, и шапку с головы, и голову в винном угаре - только не стихи!
Стихи были биением его сердца, его дыханием.
Вспомните, сколько считанных минут он жил после того, как написал кровью свои последние строчки:
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова.
Не грусти и не печаль бровей.
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Он написал это стихотворение неторопливо, своим обычным округлым почерком, заставляя жить отдельно, словно по-холостяцки, каждую букву.
Ему пришлось обмакнуть ржавое гостиничное перо в собственную... →→→

«Мой век, мои друзья и подруги»

Не стало Есенина.
Я плакал в последний раз, когда умер отец. Это было более семи лет тому назад. И вот снова вспухшие красные веки. И снова негодую на жизнь.
Через пятьдесят минут Москва будет встречать Новый год.
Те же люди, которые только что со скорбным видом шли за гробом Есенина и драматически бросали чёрную горсть земли на сосновый ящик с его телом, опущенный на веревках в мерзлую яму, - те же люди сейчас прихорашиваются, вертятся перед зеркалами, пудрятся, душатся и нервничают, завязывая галстуки. А через пятьдесят минут, то есть ровно в полночь, они будут восклицать, чокаясь шампанским! "С Новым годом! С новым счастьем!"
Я говорю Никритиной:
- Невероятно!
Она поднимает руки, уроненные на колени, и кладёт их на стол, как две тяжёлые книги.... →→→

«Мой век, мои друзья и подруги»

К концу 1925 года решение "уйти" стало у него маниакальным. Он ложился под колёса дачного поезда, пытался выброситься из окна, перерезать вену обломком стекла, заколоть себя кухонным ножом.
А накануне Есенин был у Николая Клюева.
Среди теплеющихся лампадок читал стихи своему "старшему брату" в поэзии.
Клюев сидел на некрашеной дубовой лавке под иконой Миколы Чудотворца старого новгородского письма.
- Ну как? - тихо спросил Есенин. - Стихи-то?
Старшой брат троекратно облобызал его:
- Чувствительные, Серёженька. Чувствительные стишки. Их бы на веленевой бумаге напечатать, с виньеточками: амурчики, голубки, лиры. И в сафьян переплесть. Или в парчу. И чтоб с золотым обрезом. Для замоскворецких барышень. Они небось и сейчас по Ордынке да на Пятницкой... →→→

«Мой век, мои друзья и подруги»

Заломив руки, он стал потягиваться. Так потягиваются и собака и кошка, когда им невмоготу от душевной тоски.
- Знаешь, Толя, сколько народу шло за гробом Стендаля? Четверо!.. Александр Иванович Тургенев, Мериме и ещё двое неизвестных.
Я невольно подумал: "До чего же Есенин литературный человек!" По большому хорошему счёту - литературный. А невежды продолжали считать его деревенским пастушком, играющим на дулейке.
Взяв с кровати светло-серую шляпу в пятнах от вина, он сказал:
- Моцарта похоронили в общей могиле. В могиле для бродяг.
И стал легонько насвистывать:
Эх, яблочко,
Куды котишься...
- Жизнь, жизнь... жестяночка ты моя... перегнутая, переломатая.
И промял ямку в шляпе.
- Подожди, Серёжа! Куда ты?
- Прощай, друже.... →→→

«Мой век, мои друзья и подруги»

Стрелялась Галя из хлявенького револьверишки - из "бульдога".
Не без мысли о Достоевском мне хочется рассказать ещё об одном самоубийстве.
Это было в Ленинграде почти перед самой войной с Гитлером. Щупленький рябой маляр лет двадцати восьми из ревности убил свою жену. Ему дали восемь лет. Он их добросовестно просидел. А в первый же день, как выпустили, пошёл на Волково кладбище, где она была похоронена, и повесился на толстом суку возле её креста.
Я навестил их могилы. Там, рядом, положили и его - этого русского Ромео, нашего современника, щупленького рябого маляра.
Не верят в большую любовь только болваны, важно считающие себя скептиками. Во все времена их было больше, чем надо.

«Мой век, мои друзья и подруги»

Один умный писатель на вопрос: "Что такое культура?", рассказал следующий нравоучительный анекдот:
- В Англию приехал богатейший американец. Ездил по стране и ничему не удивлялся. Доллар делал его скептиком. И только один раз, поражённый необыкновенным газоном в родовом парке английского аристократа, спросил у садовника, как ему добиться у себя на родине такого газона. "Ничего нет проще, - отвечает садовник, - вспашите, засейте, а когда взойдёт, два раза в неделю стригите машинкой и два раза в день поливайте. Если так станете делать, через триста лет у вас будет такой газон".

«Роман без вранья»

Даже в свою последнюю здешнюю минуту он не вспомнил Бога. А все многочисленные Иисусы в есениских стихах и поэмах, эти Богородицы, "скликающие в рай телят", эти иконы над смертным ложем существовали для него не больше, чем для Пушкина - Аполлоны, Юпитеры и Авроры.
Мы часто повторяем вслед за Достоевским: "Человек с Богом в душе", "Человек без Бога в душе". В этом смысле у Есенина, разумеется, бог существовал. Но не христианский, не православный, а земной, человеческий, наш. Имя его - поэзия. С этим единым богом Есенин и прожил всю свою мыслящую жизнь.

«Мой век, мои друзья и подруги»

Ничто так не старит, как наша российская калоша. Влез в калошу - и будто прибавил в весе и характером стал положителен.

«Роман без вранья»

Силы такой не найти, которая б вытрясла из россиян губительную склонность к искусствам...

«Роман без вранья»